М а ш а (взяв уголь, пишет). Эта мама я, Анфиса Салиндер. Вот, пожалуйста.

А н ф и с а (хлопнув себя по бедрам). Эта мама я, Анфиса Салиндер. Уй-о! Жить хочется!

М а ш а. Вот и прекрасно. Живи.

А н ф и с а. Мне бы Матвейку еще… Ты не отнимешь у меня Матвейку?

М а ш а (после паузы). Если он полюбит тебя… его никто не отнимет.

А н ф и с а (перебивая). Он любил меня, пока ты не пришла. Разве не знаешь? Костька его сын.

М а ш а. Что ж, живите. Только сперва разведись с Григорием.

А н ф и с а. Зачем? Мужики имеют двух жен. Я хочу иметь двух мужей. Гришка будет работать. Матвейка будет любить.

М а ш а. Какая ты смешная!

А н ф и с а. Я грамотная. Я буду читать им букварь. (Толкает Григория.) Эй, Гришка! Пойди дров наруби! Хватит бока пролеживать!

Григорий что-то бормочет во сне.

М а ш а. Теперь его не разбудишь.

А н ф и с а (глядя на Машу). У тебя щека в саже. Умойся.

М а ш а (заглянув в маленькое зеркальце). Ой, правда! Какая грязнуля!

А н ф и с а. А я — нет, не грязнуля. Я вчера умывалась.

М а ш а. Умываться нужно каждый день. И перед едой мыть руки. Белье стирать тоже надо.

А н ф и с а. У меня нет белья. Я накидываю ягушку на голое тело.

М а ш а. Я дам тебе свою рубашку. И все остальное дам тоже.

А н ф и с а. Давай скорей! Я хочу быть такой же красивой, как ты.

М а ш а (не без зависти). Ты и так красивая. Очень красивая.

А н ф и с а (качает головой). У меня нет рубашки. И другой твоей сбруи нет.

Маша дает ей принадлежности женского туалета.

А н ф и с а уходит, вскоре появляется в нижнем белье.

Сава?

М а ш а. Только лифчик надевают под рубашку. Ты сверху надела.

А н ф и с а (очень непосредственна). А, сейчас. (Смахнула бретельки и запряглась в лифчик.) Ну как, я красивая?

М а ш а. Ужасно! Теперь платье мое примерь. (Помогает обрядиться в платье.)

А н ф и с а (в восторге). Марь-яя! Я же совсем как русская!

М а ш а. Ты совсем как женщина. Очень красивая женщина. Очень молодая.

А н ф и с а. Такую Матвейка полюбит. Если он жив, мой Матвейка.

М а ш а. Он жив, Анфиса. Я верю, что он жив.

В чум входит заросший, оборванный М а т в е й.

А н ф и с а. Матвей-а! Мы тебя совсем потеряли.

Маша и Матвей молча смотрят друг на друга. На улице точно метрономы отстукивают топоры Ядне и Шамана.

Звучит тема «Песни Сольвейг».

Г о л о с М а ш и. «Мамочка, можешь поздравить меня. Я подала заявление в комсомол. Когда подстынет, пойду на комсомольское собрание. Сейчас на нашу главную усадьбу не проберешься. Немножко волнуюсь. Это странно, что большая восемнадцатилетняя девка до сей поры не комсомолка? Ну, ничего, теперь скоро. Живу совсем на отшибе. До Лурьяна шестьдесят километров. До района — сто двадцать. Но если добираться напрямую, через священное озеро, Эмторпугал, то чуть ближе. Правда, смешно? Священное озеро… А я не выдумываю. Оно считалось священным и принадлежало здешнему шаману. Теперь стало колхозным, и я немало повоевала за него. Я соскучилась по тебе, мама! Часто вспоминаю, как ты меня провожала. Пароход, как большая белая птица, медленно уплывал от берега, от тебя, от дома, от детства. Ты казалась все меньше, меньше. И вдруг мне стало больно от мысли, что матери уменьшаются на расстоянии. Это неправда, мамочка! Это неправда! Где бы я ни была, ты для меня всегда огромна. Но в ту минуту мне вдруг захотелось приостановить время, задержаться хотя бы на часок в детстве. Но пароход плыл, и время летело… Ох как быстро оно летит! Ну и пусть летит, мам!»

Анфиса ревниво переводит взгляд с Маши на Матвея. Охорашивается перед зеркалом. Увидав висящие на стене Машины косы, снова пристегивает их к своим волосам. Матвей не замечает ее ухищрений.

Г о л о с М а ш и. «Против этого я не протестую. Ведь нужно же когда-то становиться взрослой, когда-то взваливать на свои плечи ответственность и за себя и за каждого человека, за его будущее…»

Просыпается Григорий. Увидав Матвея, вскакивает, испуганно прижимается к стене.

М а т в е й (бросается к Маше). Ты жива? Жива?

А н ф и с а. Матвей-а! Сладкий Матвей-а! Молодой Матвей-а! Посмотри, как я красива!

Затемнение.

Г о л о с М а ш и. «Я не слишком звонко говорю, мама? Но, честное слово, я не лукавлю. Я говорю то, что думаю. Потому что люблю людей. Я хочу, чтобы каждый был искренен, чтобы не было трусости, не было лжи… Больше всего я довольна, мама, что ни разу в жизни не солгала… Вот струсила, правда, однажды… Но я изо всех сил делала вид, что мне не страшно…»