Шрифт:
– А ребята?
– Их уже не было.
– Почему ты так думаешь?
– После того как ящики погрузили, стали тела грузить…
– О боже!
– Лени, на носилках они вынесли только Марту и этого нашего, из нержавейки.
– Отто?
– Да. И все. Потом закрыли дом и даже опечатали. Ребят уже не было.
– Боже мой… Значит…
– Ну вот, собственно, и все. Ты меня, конечно, извини, но я дал деру…
– И бежал, не останавливаясь, до Мадрида.
– Нет, до Вильмы. У нее хоть были деньги. На сейнере добрался до Киля. А потом автостопом до границы. Ну, заодно кое-кого повидал по дороге. Нужно же было попрощаться. Неизвестно на сколько расстаемся.
– Эрик, весь твой путь по этим рождественским открыткам можно было вычислить!
– Что я, дурак – их дома хранить? Ко мне же девушки приходили, если бы увидели – расстроились. Я их сразу букинистам относил.
– А как же там, в Раушене, тебя разве не искали в ту ночь?
– Лени, меня, видимо, спас всесильный немецкий орднунг. Ночью все офисы в Берлине закрыты, и, каковы бы ни были инструкции наших гестаповских друзей, бюрократическая система Германии ни предоставила им новых указаний до самого утра.
– Ну, а дальше-то что?
– Перешел границу. Вернее, переплыл. А потом, когда и во Франции вся эта дурь началась, перебрался сюда, в Испанию. А что, мне тут нравится, после гражданской войны все успокоилось, девушки красивые… Лени, тут такое вино! Я и сам на испанца немного похож стал, правда?
– Ты похож на болтуна Эрика, которого я очень люблю…
– А вообще-то я и отсюда свалю. Какой-то Франко у них… Усы, погоны… И потом, это же страна сплошных гитаристов!
– И куда на этот раз?
– Куда-нибудь… подальше. Главное, чтобы там девушки не стервозные были!
– Не знаю, что тебе и посоветовать.
– Сам разберусь, – Эрик вдруг посерьезнел. – Лени, а останки какие-нибудь нашли? Могила-то хоть есть?
– Ничего не нашли. И был ли вообще этот самолет?
– Ну, наверняка был. Я думаю, их подняли по тревоге, сказали, что срочно ждут для чего-то там в Берлине. И, наверное, действительно посадили в самолет. А там уж…
– А как же ты? Они бы тебя сами быстрее нашли.
– Я так думаю, что Макс все просек. У него нюх звериный на все это… И они уже стали играть свою роль. Может, вообще сказали, что я в Кениг укатил, отвели беду…
Лени опять заплакала.
– Мне только до сих пор непонятно, что вообще произошло? Какой в этом смысл? Кому мы дорогу-то перешли? Бред какой-то… Или у них правая рука не знает, что делает левая?
– Думаю, что знает, – тихо сказала Лени.
– Эрик, а вы… многое успели?
– Да чего там, Лени, это ведь случилось месяца через полтора после нашей встречи. Ну, кое-что сделали.
– Как через полтора? Нам сообщили почти через год, в конце августа!
– Ну, у них там совсем, видно, ум за разум зашел… Как ты еще среди этого зверинца живешь…
– Если работаешь на ферме, запах не чувствуешь.
– Ну, ладно, давай теперь про себя.
– А что про меня? После того как я вас потеряла, у меня приступы почти каждый день.
– В смысле?
– У меня с мочевым пузырем беда. Застудилась еще на съемках у Фанка. Три дня в сугробе, мороз минус двадцать восемь, вот и привет. Но как-то это дремало, а потом – раз! Эрик, я почти инвалид.
– Нет, Лени, ты будешь жить до ста лет, помнишь, что мы тебе обещали.
– До ста одного.
– Ну вот. Так что живи. Это тебе задание. Нашла кого-нибудь себе?
– Нашла, Эрик. На свою голову.
– А что так?
– У меня всегда мужчины проходят по высшей категории… сложности.
– Ладно, брось. Твой принц еще не родился.
– Эрик, что ты мелешь? Мне уже сорок один.
– Ну, может, уже в колыбельке где лежит. – Лицо Эрика стало торжественным. – Лени! После всего, что я пережил, ты обязана мне сказать правду…
Лени засмеялась:
– Нет, Эрик, нет. Клянусь. Не спала.
– Я тут подумал, Лени… Может, лучше бы ты с ним спала… Родила бы ему ребеночка. Тогда, глядишь, и войны не было бы…
В Берлине был настоящий ужас. Каждую ночь бомбили, началась эвакуация учреждений. Лени связалась с Альбертом, он уже занимал пост министра военной промышленности. При его занятости на встречу не было почти никакой надежды. Но он приехал к ней домой, на Хайденштрассе, 30, той же ночью, сразу после бомбежки.