– Ты что, с ума сошел? У меня римская премьера, потом турне с «Олимпией» по Америке. Да и без этого всего – что я там с вами делать буду? Готовить? Или стирать?

– Лени, ты наша муза.

Лени улыбнулась.

– Музы парят над своими поэтами, а не спят с ними в одной постели. Обещаю – я буду всегда над вами в балтийском небе.

Наконец объявился Хьюберт. Он пропадал за границей, где – толком не сказал, был чем-то озабочен, но тем не менее – очень соскучился и хотел всех видеть.

– Хьюберт, мы только вчера встречались, сегодня вечером я занята. Может, составишь нам компанию днем?

– С удовольствием. А какие у вас планы?

– Мы с Вальтером идем в сумасшедший дом.

– Так. И этого довела. Я ведь его предупреждал, нужно подальше от тебя держаться. Или наоборот.

– Мы идем навещать Вилли. Может, мне удастся его оттуда забрать. Хочу поговорить с врачом.

– Давай, я готов. С тобой хоть в психушку, хоть в лепрозорий.

Все уговоры были бесполезны. Они почти час сидели в вестибюле старого, увитого плющом здания. Лечащий врач опять куда-то ушел, предупредив, что шансы увидеть Вилли минимальны.

– Лени, какой красивый дом, – Хьюберт был под впечатлением и несколько раз даже выходил наружу. – Я тут еще ни разу не был.

– И слава богу. Это старейшая клиника Берлина, называется «Милосердие», или Charite. Ее основал король Фридрих-Вильгельм триста лет назад. Сначала это была чумная больница, теперь – клиника нервных болезней.

– Лени, а дай-ка мне его письмо, хочу взглянуть еще раз, – попросил Вальтер.

Лени протянула ему записку от Вилли, которую им передал доктор. Выглядела она очень странно, и прочесть ее можно было только глядя на свет. Послание состояло из многочисленных точек: Вилли причудливым образом проколол иголкой бумагу.

Вальтер некоторое время пытался разобраться в информации, но, в конце концов, отложил записку:

– Ничего не понятно. Но ситуация напоминает мне Конрада.

– У него такие же проблемы, как у Вилли? – поинтересовался Хьюберт.

– Нет. Он математик.

Все засмеялись, но тут же смутились – смех в этих стенах звучал не по-доброму.

– Это мой институтский приятель, мы вместе учились в Высшей технической школе Берлин-Шарлоттенбург. Сначала он изучал машиностроение, потом перевелся к нам на архитектуру. Хотел стать инженером-строителем, говорил, что в этом видит идеальное сочетание инженера и художника. В итоге получил место на самолетостроительном заводе Хеншеля. Каждый раз, когда мы потом встречались, он просто изнывал, говорил, что работает со статистикой и делает в день десятки тысяч однообразных вычислений. Когда мы как следует брали на грудь, он мечтал о такой машине, которая бы сама делала за него работу.

– Как это? – удивилась Лени.

– Ну, ее нужно было бы только запрограммировать на определенную проблему, а там – включил, и поехало.

– И его тоже положили в клинику?

– Если бы. Кончилось все тем, что он подбил нас, институтских дружков, ему немного помочь – прийти в воскресенье к нему домой с лобзиками. Если бы мы только знали, во что ввязываемся!

– Вы выпилили чудо-машину из липы? – Хьюберту эта история начала нравиться.

– Это было бы для нас праздником. Нет! Мы выпиливали целый год тридцать тысяч пластин из металла. Каким-то причудливым образом, соединяясь в узлы, они создавали нечто подобное детской головоломке.

– Вам наверняка всем нужно было сюда прийти, провериться. Вам что, делать было нечего?

– О, Лени, это нас так затянуло, что мы работали как одержимые кладоискатели. В итоге получился монстр метра четыре в длину и три в ширину. Разместил его Конрад в большой комнате у родителей. И тут вся эта многослойная конструкция из пластин, похожая на огромный китайский бильярд, вдруг зажила.

– Получился огромный арифмометр? – догадался Хьюьерт.

– При слове «арифмометр» Конрад всегда хватался за молоток. Он нам пытался втолковать, что это – машина нового типа. Работает в двоичной системе исчисления, оперирует только единицами и нулями. У машины была операционная система и память на шестьдесят четыре слова, каждое длиной в двадцать два бита.

– О, эти слова мне совсем уже не знакомы, – поежилась Лени.

– Бит – это единица информации. Как раз для ввода Rechenplan – программы действий для машины – ему понадобилась кинопленка.

– Кинопленка? Вальтер, у меня сейчас голова взорвется, хватит про своего чудика.

– Нет уж, продолжай, интересно, – попросил Хьюберт.

– Его дядя работает в Бабельсберге, на киностудии. Он принес ему засвеченную тридцатипятимиллиметровую кинопленку. Конрад на ней понаделал дырочек, примерно как наш Вилли. Только там логика была понятней. Дырка – значит логическая единица. Нет дырки – значит ноль. И так восемь в ряд, получился восьмибитный код. Все это считывалось на просвет, и машина начинала считать.

– И что, облегчила она ему жизнь у Хеншеля? – в глазах у Хьюберта был теперь явный интерес.

– Нет, Z-1 – так он ее назвал – часто замыкало. Эти длинные пластины в качестве логических замков были очень непрактичные. Теперь он делает Z-2. Там вместо пластин будут работать электромагнитные реле.

– А почему он называет их Z…?

– Хьюберт, ты же художник, – удивилась Лени. – Зачем тебе все эти коды и расчеты? Как ты вообще это все понимаешь?