Долго, очень долго тянется время, особенно, когда себя занять нечем. Я не привык вести праздный образ жизни, но, увы, меня к этому вынудили. Наконец, когда я уже отчаялся и решил, что проведу здесь остаток своих дней, за дверьми зазвучали шаги нескольких человек, идущих по тюремному коридору. Раздался скрежет ключа в замочной скважине, удар открываемого засова. Дверь отворилась, вошла охрана. От света факелов заслезились глаза. Внесли маленький столик и два табурета. Допрос будет, мелькнула мысль, вот только почему здесь? Почему не в допросной? Неужели всё уже решено и мне осталось лишь выслушать приговор? И где, в конце - концов, сам мэтр Леже, ведь он обещал прийти?

Леже вошёл в камеру степенной походкой, на ходу осенив меня крестным знамением. За ним семенил маленький, сгорбленный монах с писчими принадлежностями.

Писарь присел за столик и разложив на нём пергамент, перо и чернильницу кивнул мэтру Леже. Тот устроился на табурете напротив меня.

– Итак, сын мой, что ты можешь нам рассказать?

Мне стало смешно. Что я мог им рассказать, если я не знаю, что они хотят от меня услышать. Леже согласился с этим доводом.

– Хорошо, тогда расскажи нам о себе.
– Попросил он.

– Зачем, - я пожал плечами, - вы и так знаете обо мне всё.

– Это для архива.

– Ну, разве только...
– Я вкратце рассказал о своей незавидной жизни.

– Рассказ твой лаконичен и краток и из него не сделаешь вывода о том, что подвигло тебя начать исследования по лечению и предупреждению моровых болезней. Что стало первопричиной этого?

– Смерть и Бог.

– В каком смысле? Поподробнее.

– Во время последней вспышки чумы, умерли дорогие мне люди - бабушка и моя невеста. Этих людей я любил больше всего на свете. Кроме них у меня на этом свете больше не было никого.
– Воспоминания накатили на меня с такой силой, что я не смог сдержать слёз. Душа стонала от боли и божьей несправедливости.

– Я понимаю, - мэтр Леже был сама участливость, - и что потом?

– Я проклял Бога!

– Вот как!
– он вздёрнул брови. Повернувшись к писарю, попросил - Брат мой, прошу Вас последние слова не записывать.

Повернувшись ко мне, он мягко улыбнулся:

– Не стоит горячиться. Молодости свойственны категоричность и максимализм. Продолжайте, пожалуйста.

Я судорожно вздохнул:

– Мне повезло, и я попал в Сорбонну. Здесь хорошо учат, и я многое узнал о болезнях. А когда узнал, то понял, что не Бог повинен в них, а дьявол. И я простил Бога!

При этих словах Леже обернулся и легонько кивнул писарю. Что я такого сказал?

– Пойми простую истину, сын мой, мы не можем винить или прощать Бога, это не наша прерогатива. Только Бог может карать и миловать. Запомни это и больше не забывай. Каких успехов вы добились на этом поприще?

– Мы поняли, когда и откуда приходит болезнь. Как излечить болезнь - мы ещё толком не знаем, но вот как предупреждать моровые болезни - мы поняли.

– И как же, позвольте знать, их предупредить?
– с усмешкой спросил Леже.

– Нужно через кровь заразить человека слабой формой болезни, а он, переболев ею, получит защиту. Будто Ангел будет охранять его от смерти. Но самое ужасное то, что мы не успели выяснить какая должна быть доза препарата и где брать эту слабую форму недуга.

– Вот это хорошо, - с вздохом облегчения произнёс Леже.

– Но почему?
– Возмутился я. Он мне не ответил и, повернувшись к писарю, произнёс:

– Брат мой, подайте заключённому допросный лист на подпись. Он человек грамотный и сумеет написать там свою фамилию.

Сложив листы пергамента так, чтобы я мог видеть текст на верхней его части и место для подписи на нижней, монах подал мне перо. Я расписался.

– Всё в порядке, ничего не упущено?
– Спросил Леже.

– Всё в полном порядке, мэтр, - поклонился писарь.

– Покиньте нас все!

Все присутствующие, включая стражу, вышли и закрыли за собой дверь. Леже молча смотрел на меня тем взглядом, каким смотрят на нашкодившего мальчишку.

– Что всё это значит, мэтр Леже, объясните мне! Что происходит?

– Не твоё это, сын мой, не твоё, мне очень жаль, но слишком рано. Всему своё время. Нельзя так...

– Что значит не сейчас, мэтр? Что Вы хотите этим сказать? Я не понимаю?
– Кричал я в спину уходящего Леже.

Он задержался в дверях и, не оборачиваясь, сказал:

– Мне жаль тебя, мой мальчик, но всему своё время.

Дверь закрылась, и я снова остался в полной темноте...

Как мне показалось, я просидел в тёмной, сырой камере целую вечность, когда меня вытащили во двор. Солнечный свет надолго ослепил. Когда я проморгался, увидел стоящий в центре двора стол, за которым вальяжно расселся незнакомый, дородный монах, с пронзительным взглядом светло-зеленых глаз. Щурясь, он долго смотрел в мою сторону, затем достал стеклянную чечевицу в серебряной оправе, приложил к правому глазу и ещё раз внимательно осмотрел меня.