Шок был полным. Мой мозг просто отключился, а возможно, даже и умер на какое-то время. Очнулся я от холода, пронизывавшего всё тело. Первой была мысль о том, что я уже мёртв. Иначе, почему мне так холодно? Однако, оглядевшись по сторонам, я начал сомневаться в своей смерти. Похоже, что это удовольствие мне ещё предстояло испытать на костре.

В жалких остатках света, проникавших через решётку оконца, находившегося под самым потолком, я смог рассмотреть, что сижу на полу тюремной камеры. Мне не раз доводилось читать описание таких специфических помещений. Моё место заточения вполне соответствовало этому описанию. Отличие было в одном: отсутствовала охапка гнилой соломы, и крысы просто бодро копошились прямо на голом полу. При виде их я шарахнулся к двери и сделал это очень своевременно.

В двери открылось небольшое окно, и на меня уставилась страшная бородатая рожа, украшенная шрамом во всю щёку.

– Дейзы къють, - прошепелявил незнакомец.
– Твои дъюзья будут здать тебя у гоядской стены.

Сквозь решётку окна просунулся огромный дверной ключ. Чисто автоматически, я взял его и замер в полном удивлении. Какие у меня здесь могут быть "дъюзья"? Ведь тут меня никто не знает. У какой "гоядской" стены? Но бородач, сделавший мне этот странный подарок, уже исчез, так что вопросы задавать было некому.

Тем не менее, ключ - это мой шанс избежать аутодафе. Я уж было вознамерился открыть им дверь камеры, как вдруг окно в ней вновь распахнулось. Это был всё тот же бородатый незнакомец.

– Съись, музык, къють вейни!
– с угрозой в голосе произнёс он.

– Это почему же?
– полюбопытствовал я.

– Осиботька высья. Ты зе не гьяф Хантингдонский?

– Нет, не граф, - чистосердечно признался я.
– Я бард.

– Ну!

– Что ну?

– Ну, знатит кьють я не тому отдай! Вейни къють.

– Да кто ты вообще такой, что ходишь тут, то раздаёшь ключи, то отбираешь?

– Я гоядской паять.

– Городской паяц?!

– Да не паяц, а па-ять!
– прорычал бородач по слогам.

– Чего паять?
– не понял я.

– Да не паять, а па-ять!
– взбеленился незнакомец, и шрам на его лице посинел.
– Гоявы я юдям юбъю! Поняй?

– Нет, не понял. Головы людям любишь? Это как?

– Вот завтъя тебя на костъе созгу, тогда поймёс!
– яростно прорычал "паять".

– А, так ты палач, - догадался я.
– Так бы сразу и сказал. А то паять, паять.

– Я так и сказай, - вздохнул палач.
– Пьёсто у меня пьяизносение такое. С таким пьяизносением тъюдно быть паятём. Один теявек обестяй выетить меня за десять зоятых. А дъюзья гьяфа посуии мне тъидцать зоятых, есьи я помогу ему збезать. Будь дъюгом, вейни кьють! Тебе зе всё явно. Тебя завтъя созгут на костъе за то, сто ты сеифу Нотигенмскому охоту на кабана испойтий. Я узе и дъява подготовий. Хоёсие, беёзовые, так сто ты быстъя сгоис. Ну, а мне есчё яботать и яботать. Вейни къють.

– Я подумаю, - проворчал я обиженно.

– Думай, - согласился "паять".

– А ты пойди займись чем-нибудь, пока я думать буду. Например, топор поточи.

– Мой топой всегда остъий!
– с угрозой в голосе произнёс бородач.

– Будешь стоять над душой, - ключа не получишь!

Окошко с грохотом захлопнулось, и палач удалился, что-то негромко шепелявя.

Мои раздумья были тягостны. Спасти, пожертвовав собой, благородного разбойника, защитника бедняков - это одно. А спасти главаря той дикой вольницы, с которой мне уже довелось столкнуться, - это совсем другое. И вдруг я с тоской понял, что если это ключ от камеры Робин Гуда, то в любом случае мне он помочь не сможет. Трясущимися руками я вставил громадный ключ в замочную скважину и попытался повернуть его. Никакого результата. Я взвыл от бессильной злобы, налёг на ключ изо всех сил и - о чудо! Дверь открылась! Так что же это получается? Либо палач что-то напутал с ключом, либо эта универсальная кочерга способна открывать все замки в тюрьме?

Я поскорей покинул камеру. Буквально шагов через пять в стене обнаружилась точно такая же дверь, как и в моей темнице. Попытка открыть её с помощью волшебного ключа сразу же дала положительный результат. Этому могло быть только два объяснения. Либо кузнец, ковавший эти замки, не отличался богатым воображением и смог сварганить для всех камер замок только одного типа. Либо тюремная администрация сэкономила на запирающих дверных устройствах и закупила оптом партию однотипных замков. И я пошёл вдоль коридора, сочетая приятное с полезным.

Приятным было то, что я дарил людям свободу. Судя по тому, как я оказался здесь, вряд ли среди узников этой тюрьмы могли быть настоящие преступники. А полезным было то, что людей в коридоре становилось всё больше и больше. Сдержать такую толпу было просто невозможно.

Возле одной из камер мне пришлось задержаться дольше чем возле других. Как только я открыл её, в коридор с удивительной ловкостью выскользнул высокий широкоплечий парень лет тридцати, русоволосый, с короткой бородкой.