– Раздевайся. – Он приставил пистолет к виску Дези. Она механически сняла рубашку, лифчик и джинсы. Мистер Гэш вытряхнулся из пиджака и свободной рукой аккуратно его сложил.

– Подложи под голову, – сказал он, передавая пиджак Дези.

– А брюки? – Ее охватил непередаваемый ужас, и собственный голос показался эхом в пещере. Где-то в глубине сознания не затронутая страхом его часть подсказывала тянуть время, насколько это возможно, и чем-то занять чудовище, отдалить кошмар.

– Чего брюки?

– Они мокрые.

– Ну да, от дождя.

– Понятно, только мне от них холодно. Снимите, пожалуйста. И рубашку. – Дези лежала на спине, прикрывая руками грудь. Теперь речь идет о выживании. Твилли ничем не поможешь, он убит или умирает. Если она уцелеет, потом поплачет над ним.

Мистер Гэш сдвинулся на край сиденья и сказал:

– Не шевелись. Даже глазом не моргни.

Он расстегнул ботинки и поставил их под сиденье. Потом стянул промокшие брюки и положил на подголовник сиденья, за ними последовали кобура и рубашка.

– Что это? – Даже в темноте Дези разглядела необычную часть одежды.

– Пуленепробиваемый жилет, – соврал мистер Гэш.

– Это змеиная кожа?

– Ага. Хочешь потрогать?

– Нет.

– Она ведь неживая. Давай, потрогай.

Дези подчинилась и кончиками пальцев провела по морщинистой чешуйчатой коже. Ее передернуло не от прикосновения, а от мысли, откуда это взялось.

– Пожалуйста, снимите его, – попросила она. Возясь со шнуровкой корсета, мистер Гэш пробурчал:

– По-моему, ты чего-то не понимаешь. У нас тут не медовый месяц. В полицейских протоколах это называется «насилие при отягчающих обстоятельствах». А ты с каждой минутой только отягчаешь эти самые обстоятельства.

Он взгромоздился на Дези, и она, как робот, обхватила его за плечи, ощутив их сальность. Что-то твердое уперлось ей в шею; Дези поняла – пистолет.

– О, черт! – выругался мистер Гэш.

– Что?

– Крыша протекает.

В потолке фургона Дези разглядела дырку с десятицентовую монету. Ее пробила пуля, когда убийца ударил Твилли пистолетом и случайно нажал курок. Капли падали Гэшу на голую спину.

– Прямо мне в задницу, – недовольно поделился он.

Мистер Гэш сел и торопливо заткнул дырку скомканным купоном – скидка на собачий корм со вкусом курицы. Потом снова улегся на Дези и вздохнул:

– Ну вот. Наконец-то.

Дези не стала сопротивляться – этот человек слишком силен. У нее был другой план – она прикажет всему телу бесчувственно замереть. Дези выработала этот способ, когда валандалась с Эндрю Беком в многочисленных побрякушках. Оцепенелый самогипноз оправдывал себя и с Палмером Стоутом в те ночи, когда его дурь с «поляроидом» становилась невыносимой.

Фокус заключался в том, чтобы вообразить: она существует в позаимствованном теле, в нем можно видеть и говорить, но не чувствовать. И вначале Дези совершенно не ощущала мистера Гэша.

– Щас, секундочку… – пыхтел он в глубокой сосредоточенности. – Погоди немного…

У козла не встает! – возликовала Дези. Но затем радость сменилась унынием – он ее в любом случае убьет; может, прямо сейчас – в яростном припадке разочарования.

– Ну же, помоги мне, крошка…

В угрюмой решимости мистер Гэш елозил по Дези, ударяя бедрами, шлепаясь ей на грудь и упираясь подбородком ей в лоб…

Дези сдерживала рвотные позывы – от мужика несло вонью застарелого пота, смешанной с запахом сладкого одеколона и несвежего белья.

– Я… не… привык… – отдуваясь, пыхтел мистер Гэш.

Дези содрогнулась от его жаркого гнилого дыхания.

– Не привык к чему – к женщинам? – спросила она. – Вы бисексуал?

– Нет! Отвык… от одной женщины… Обычно… их больше…

– Сколько?

– Две… три… Иногда четыре. – Он рассказал, что ему нравилось делать (и что делали с ним), когда он свисал с потолка в своей упряжи из шкур ящериц.

– Да уж, – сказала Дези. – Но тут, начальник, я ничем помочь не могу.

Мистер Гэш перестал елозить и приподнялся на руках.

– Можешь. Полно всякого, что ты можешь сделать, миссис Стоут.

Твилли очнулся, лежа ничком в грязи. Приподнял голову и отсморкнул сгустки грязи.

Голова! Такой боли он еще не испытывал. Хотел сплюнуть и снова едва не отключился. В левом ухе гудел пожарный набат. Вся левая часть лица пылала огнем – казалось, она перетекает и раздувается.