— Это то, что вы предлагали на техническом совете?

— Да.

Он пододвинул к себе бумаги и, поигрывая ручкой, начал их просматривать.

— Так, так, — говорил он, откладывая левой рукой очередное письмо в сторону.

Прошло несколько минут, наконец он тихо сказал:

— Насколько мне помнится, я уже один раз пробовал вам советовать. Что же получилось?.. Мой совет не был принят во внимание. Теперь вы желаете, чтобы я попробовал еще раз… С тем же успехом?

Управляющий снова взялся за бумаги.

Я поднялся:

— Пойду.

Он отложил в сторону ручку и приветливо спросил:

— Вы завтра где?

— С утра на гостинице.

— Это хорошо. До свидания, Виктор Константинович.

— До свидания.

Итак, круг замкнулся.

«Ничего, — утешал я себя вечером, — ничего. Самое главное — не терять бодрости, что-нибудь да придумаю». Но тут же язвительно спрашивал себя: «А что придумаешь? Что ты можешь придумать? Засыпался, дорогой. Через несколько дней будут ликвидированы ночные поставки раствора, ночные аварийки. То небольшое, чего удалось добиться, будет угроблено».

Кот Тёшка, чтобы напомнить о себе, вскочил на письменный стол.

— Но-но, Тёшка!

Тут стопкой лежали письма Николая Николаевича.

«Вот человек, совсем больной, не сдается… Нет, круг не замкнулся, есть еще одно звено».

Звонок. Я открыл дверь, вошел Григорий Матвеевич, держа в руке ночные туфли.

— Как, вы уже выздоровели? — удивился он.

— Как видите.

Он постоял в нерешительности, потом вдруг сказал:

— Виктор Константинович, ведь Машенька не знает, я у вас переночую сегодня, если не возражаете. Тихо тут у вас, спокойно… никто не мешает.

— Конечно, Григорий Матвеевич, конечно! Заходите. — Я улыбался.

— Конечно, смешно, я понимаю, — бормотал он, устанавливая раскладушку. — Но я рад, что вы улыбаетесь. Когда вы открыли дверь, у вас было нехорошее лицо… Только вы меня не выдадите?

Специалисты, вероятно для того, чтобы подчеркнуть особую значимость своей профессии, придумали целую кучу замысловатых терминов или, на худой конец, меняли хотя бы ударения в общепринятых словах.

Моряки, например, говорят «компас», хотя все остальные смертные делают ударение на первой гласной, обыкновенную кухню величают «камбузом»; угольщики упорно произносят «добыча».

Даже языковеды придумали такие неблагозвучные слова, как «антициркумфлекс», например. Попробуйте выговорить «ан-ти-цир-кум-флекс», что означает всего-навсего характер ударения.

Строителям было не к лицу отставать. Вот и явилось на свет божий такое несуразное словосочетание, как «сдаточный объект», то есть здание, которое в ближайшее время должно быть сдано в эксплуатацию.

Рано утром, когда Григорий Матвеевич и Тёшка сладко похрапывали на раскладушке, я выехал на наши «сдаточные объекты» — три жилых дома и гостиницу.

Кажется, гостинице собирались присвоить благозвучное название «Аврора», но начальник СУ Беленький упорно именовал ее «Кетой».

— Ты, Виктор, посмотри на план гостиницы, посмотри… Ну, что?! — Он многозначительно улыбался. — Правда, в плане рыба?.

Я смотрел на чертеж, нигде не видел рыбы, но спорить не хотелось.

— Вот видишь, — удовлетворенно говорил Беленький. — Рыба, настоящая рыба!

У входа в двухэтажный особняк, где расположилось управление Беленького, висели две солидные черные вывески, на которых золотыми буквами была выписана вся родословная стройуправления.

Секретарь, молодая девушка с сияющими глазами, попросила меня присесть в кресло, пока она доложит.

— Я мигом сбегаю, — успокоила она меня.

— А что, его разве нет? — спросил я, но она уже исчезла за величественной дубовой дверью кабинета.

Через несколько минут она появилась, еле переводя дыхание.

— По… пожалуйста, заходите… Фу, уморилась!

Я никогда еще не видел такой длинной комнаты. Где-то в ее конце, за письменным столом, маячила очень маленькая фигурка Беленького. Действительно, чтобы за две-три минуты побывать у его стола и вернуться в приемную, секретарю нужно было «сбегать».

Я пошел к месту расположения Беленького. Он, улыбаясь, заговорил, сильно жестикулируя, но я ничего не слышал, точь-в-точь как перед экраном телевизора, когда выключен звук.

Наконец я добрался до его стола. Всю вступительную часть я не слышал, Беленький заканчивал: