Я промолчал. С чем, интересно, мне идти в горком, с какими предложениями, с какими просьбами?

Мне потребовалось всего полчаса, чтобы убедиться — в тресте раствор никого не интересовал. Вызванный для объяснения начальник производственного отдела Мякишев первым долгом начал перелопачивать бумаги у меня на столе»

— Здравствуйте, Федор Петрович!

— Здравствуйте, здравствуйте, — строго ответил он. — Тут у вас одна важная бумажка из главка должна быть.

Чтобы соблюсти ритуал наших встреч и этим доставить ему удовольствие, я сказал:

— А может быть, не у меня?!

— А у кого же? — Мякишев посмотрел на меня страшными рачьими глазами. К моему удивлению, он держал карандаш у рта не вертикально, а чуть наклонно.

Мякишев наотрез отказался заниматься раствором:

— Это дело конторы снабжения. Я пошел.

— Посидите, Федор Петрович.

Мне не хотелось вызывать Обедину, но она пришла сама» приоткрыла дверь и, просунув свою кукольную головку, игриво спросила:

— И мне можно, Виктор Константинович?

— И вам.

Она впорхнула в комнату, села и аккуратно расправила юбку.

— Я знаю, знаю, Виктор Константинович, разговор о растворе, правда? — быстренько запрыгали ее губки. — Мы когда-то занимались раствором. — Она смотрела прямо на меня ясными, такими правдивыми глазами.

— Ну и что?

— Ничего не вышло у нас, ничего, Виктор Константинович!

Для полноты картины я вызвал еще начальника технического отдела Топоркова. Он подошел к моему столу и так вытянулся, что я испугался, не порвет ли он себе жилы. Руки он держал вдоль тела.

Я попросил его присесть.

— Слушаюсь! — Он осторожно взял стул.

Я рассказал им об ультиматумах директора растворного завода и управляющего трестом механизации.

— Что будем делать? — спросил я. — Да, а где же Костромин?

Я нажал кнопку звонка. Вошла Неонелина, подымая ветер своими клешами, остановилась посредине комнаты, бесстрастно оглядывая присутствующих.

— Попросите, пожалуйста, Костромина.

— Его нет.

— Жалко… а где он?

— В редакции газеты. Он дает интервью о работе, которая сейчас проводится у нас в тресте по экономии труда.

— Интервью! — ужаснулся я. — Так у нас же еще ничего не сделано.

— Я свободна?

— Да, конечно.

— В приемной вас ждет много посетителей, — сухо предупредила она, подошла к окну, произведя невероятный переполох среди голубей, разгуливавших по широкому карнизу, по-хозяйски раскрыла створки и вышла из кабинета.

— Что будем делать? — машинально повторил я.

Они молчали.

— Знаете что, Виктор Константинович, — наконец сказал Мякишев. — Мы вам не поможем. Теперь я действительно понимаю, что без настоящей диспетчеризации, только настоящей, — строго подчеркнул он, — нам не обойтись. Делайте. Я даже не могу вас разгрузить от сдачи июньских объектов. Единственное, что я могу вам обещать, это на следующем техническом совете не трепать вам нервы. — Он улыбнулся как-то хорошо, немного смущенно.

Я впервые увидел его улыбку и подумал, что он, наверное, добрый человек, а страшные рачьи глаза ему дала природа для самозащиты.

— Спасибо, Федор Петрович!

— За что? — удивился он.

— Мне будет легче работать, если начальники отделов откровенно станут говорить со мной. — Я посмотрел на Обедину, какая-то тень промелькнула по ее кукольному лицу.

Я позвонил еще снабженцу своего бывшего СУ Митрошину.

— Иван Авдеевич, что у вас делается с ночным раствором? Кто-нибудь контролирует?

— А, Виктор Константинович! Как живете?.. Честное слово, не знаю. Прорабы пишут заявки, мы их передаем на завод. А там черт его знает, получают они раствор ночью или не получают. Прорабы молчат, ну и я молчу. Мне кажется, они и сами не знают. Вот так, Виктор Константинович… Не даете вы нам жить спокойно, — он рассмеялся. — Завозили раньше раствор в восемнадцать часов — и всю ночь тихо и спокойно… Так нет, нужно еще ночью людей будоражить! Как это я сразу не сообразил, что это ваша затея.

— Так ведь, Иван Авдеевич, срок годности раствора всего два часа.

— Так-то оно так, да ведь и раньше строили, дома стоят.

— А протечки, Иван Авдеевич? Это от плохого раствора… И монтировать на таком растворе трудно.

— Да, — вздохнул он, — вас не переспоришь. Словом, что делается ночью — не знаю. Никто не знает. Ну, бувайте, Виктор Константинович, все правильно, только ни к чему это.

Я вышел на улицу. Хотя уже было двенадцать часов — время обеденного перерыва, но солнце — там, за много миллионов километров от земли, работало вовсю, без диспетчеризации, без совещаний и даже без дополнительной оплаты. Москвичи ходили в весьма облегченных нарядах. У входа в новую гостиницу «Интурист», под длиннющим козырьком, в котором, вопреки его назначению, было устроено большое отверстие, несколько туристок щеголяли в шортах. Я подумал, что, не дай бог, их увидит наша секретарша — не миновать тогда беды.