— Анатолий, — предупреждающе сказал я, — товарищ из редакции.

— Жалко, — разочарованно протянул фотограф. — А красиво было бы.

Конечно, в витрине выставили только карточку Анатолия, и сейчас он недовольно и раздраженно смотрит на меня с фото.

Я подмигнул портрету: «Ничего, Анатолий, терпи».

…Вечер четверга — освещенное многолетней традицией время наших оперативок. Несколько трудных часов, когда начальник управления имеет официальное право грозно на всех кричать, ибо нет ни одного строительного участка, ни одной службы управления, которые выполнили бы многочисленные и подчас разноречивые приказы Ивана Митрофановича.

Я зашел к нему раньше, чтобы по неписаной служебной этике доложить о предложении Левшина.

Но Моргунов уже знал.

— В начальство лезешь, парень, — язвительно, но с некоторым оттенком уважительности сказал он. — А не рановато?

— Рановато, — ответил я.

— Да садись, ей-богу! Вечно приглашения ждешь!

Я сел.

— Я, Иван Митрофанович…

— Знаю, знаю, что скажешь, — перебил он меня. — Будешь говорить, что сам не просился… Эх, так у нас всегда: не успел человек что-нибудь сделать, самую малость, как его немедленно тащат вверх по служебной лестнице.

Я засмеялся:

— Вы напрасно меня перебили, Иван Митрофанович. Я отказываюсь от предложения.

Моргунов провел рукой по коротким черным волосам.

— Как это отказываешься? Почему?

— Ни к чему мне это. Да и не хочется уходить из коллектива…

Моргунов несколько секунд молча смотрел на меня. Потом суровое его лицо смягчилось.

— Отказываешься, значит?.. — Он опустил глаза и глухо сказал: — А ведь, как я понимаю, тебе со мной не сладко приходится… А? — Он снова посмотрел на меня: — Чего молчишь? Отвечай! — В его голосе зазвучало раздражение. — Ну хорошо, помолчи, — Моргунов усмехнулся. — Помнишь кинотеатр? Тогда я был замуправляющего и заставил тебя перевести на эту стройку рабочих отовсюду. Помнишь?.. А потом, когда ты обратился ко мне с просьбой помочь с фондом зарплаты, я отказал.

Он тяжело поднялся и медленно подошел к окну.

— Потом, когда я стал начальником этого СУ, я требовал от главка тебя убрать. Помнишь «чихалку» — эту твою машину по подаче бетона? Когда у тебя не получилось, я поставил тебе ультиматум: если хочешь остаться — откажись от своих фантазий! Тебе пришлось уйти.

— Я…

— Подожди, — строго прервал меня Моргунов, — я еще не закончил… Сейчас, когда ты вернулся, я бываю с тобой резковат… И все же ты остаешься с нами…

Он снова прошел к столу, опустился в кресло и нажал кнопку.

— Зовите всех! — громко приказал он секретарю.

В комнату медленно, нехотя начали заходить прорабы и начальники служб СУ.

Моргунов, пока все рассаживались, добавил:

— Я знаю, что тебе пришлось бы кривить душой и возражать мне… не люблю этого. А за то, что остаешься, спасибо. — Моргунов оглядел собравшихся и громко произнес, явно наслаждаясь предстоящим: — Соков, был у вас сегодня, ну когда наконец…

Многоликое, огнедышащее чудище, именуемое оперативкой, заглатывало нас: страшно кричал Моргунов, жалобно оправдывались прорабы, сваливая все свои беды на снабженцев, а главный снабженец Митрошин, забаррикадировавшись амбарными книгами, где отмечались заявки и поступления материалов, короткими очередями-репликами разил своих противников-прорабов.

Один раз, когда я неосторожно заикнулся о недостатках в снабжении, Митрошин вскочил. Маленький, крепкий, он с силой ударил своей книгой по столу.

— И вы… и вы, — задыхаясь, закричал он.

Даже Моргунов опешил, но после небольшой паузы строго и веско произнес:

— Чего кричишь? Он прав, в Москве все есть, нет только расторопности у снабженцев.

Митрошин в сердцах откинул книжку:

— Очень это несправедливо…

— Молчи, — оборвал его Моргунов. — Человека, — он показал на меня толстым волосатым пальцем, — человека назначают главным инженером треста. Он отказывается, не хочет бросать коллектив… в том числе тебя, Митрошин. А ты кричишь на него.

На миг стало тихо. Все смотрели на меня. Митрошин медленно собирал свои книги.

— Чудак, — вдруг громко сказал прораб Анатолий.

— Ну-ну! — погрозил ему Моргунов.

Потом оперативка снова пошла своим ходом.

Я молчал и думал, что вот завтра утром снова придется ловчить, добиваться, чтобы Моргунов отменил некоторые свои распоряжения, часть которых невыполнима, а другая часть, с моей точки зрения, вредна. Ох уж эта должность главноинженерская! Тут мало знать, любить свое дело, уметь… и прочая, и прочая. Нужно еще быть дипломатом. Ибо в большинстве случаев нет на стройке ни начальников, ни главных инженеров; они выполняют одну и ту же работу, с той лишь разницей, что у начальника все права, а у главного инженера — одни обязанности.

Оперативка закончилась.

Когда все вышли, Моргунов укоризненно спросил:

— Чего ты все время молчал?

— Не хотел спорить, но кое-что придется…

— И не думай, — прохрипел Моргунов. — Ничего не отменю.

— Утро вечера мудренее.

— Я говорю, не думай! — Моргунов начал вскипать.

Зазвонил телефон. Моргунов несколько минут слушал, прижав телефонную трубку к большому волосатому уху, потом сказал:

— Он отказывается… А вот так… Это вам показалось, товарищ Левшин. Не хочет он от нас уходить… Пожалуйста. — Он протянул мне трубку.