— В одном объединении? — повторил я. — Это очень интересная мысль. Мы до этого не додумались.

— Общая ваша идея мне понятна, — продолжает Гасан. — Вы хотите на ранней стадии, когда архитектор еще только набрасывает эскизы, уже начать экономить труд будущих строителей. Что вы предлагаете конкретно по дому министерства?

— Позвольте мне? — спросил Топорков.

— Да, конечно, конечно, — облегченно вздохнула Вика и передала Топоркову папку с эскизами и расчетами.

— Первое: запроектировать ядро жесткости не прямоугольным, как всегда, а круглым. На устройство опалубки прямоугольного ядра уходит примерно девять тысяч человеко-дней, ядро же в виде трубы даст возможность применить передвижную металлическую опалубку. — Топорков посмотрел на конструктора.

— Дальше, пожалуйста.

— Сразу предусмотреть применение пневмобетона — он уменьшает трудоемкость на сорок процентов. Перегородки делать не из отдельных камней, а сборными. Ничего, пусть заводы постараются. Арматурные каркасы…

Топорков перечислил всю программу Анатолия.

Я слушал ровный голос Топоркова и вдруг увидел эту стройку. Медленно, но непрерывно, круглые сутки, ползет огромный барабан подвижной опалубки, в его полые стенки по шлангу подается пневмобетон; вниз движутся металлические формы винтовой лестницы, а на крюке крана висит готовая перегородка.

— Итого, — бубнит Топорков, — будет сэкономлено двадцать семь тысяч пятьсот человеко-дней, сто рабочих — год…

«Сто человек, так мало?» — спросит, может быть, кто-нибудь.

Мало? Эти рабочие смонтируют двадцать четыре жилых дома. Двадцать четыре!.. Вот они освободились, стоят и смотрят, как неумолимо ползет вверх опалубка, открывая светлую сероватую поверхность бетона; сейчас они уедут и начнут монтировать свои двадцать четыре дома.

Но боже мой, сколько сил, энергии, нервов нужно затратить, чтобы увидеть наяву такую стройку!

Если бы был такой главный лозунг: «Все для экономии труда!» И проектировщики, строители, заводы — все работали бы на него.

«Экономия труда!» — эти два магических слова открывали бы все двери, заставляли бы улыбаться всех секретарей, которые стерегут их.

…Мы вышли на улицу. Топорков попрощался.

— Что мне сказать Анатолию Александровичу, если он позвонит? — спросила Вика.

— Скажите, что сейчас еду в трест и порву его заявление. А за то, что он сделал, я готов принести ему тысячу, так и передайте — тысячу извинений, хотя, честное слово, я не знаю, за что…

Вика опустила глаза.

— Ты не виноват перед ним, Витя, — мягко сказала она.

…В тресте я бросил заявление Анатолия в корзину.

Ялта, 22 августа

Пишу тебе мое последнее письмо, Виктор!

Они все поехали меня провожать: профессор Виленский, Тоня, Соколов, директор Читашвили и даже медсестра Зина. Хотя вчера я попрощался и просил не беспокоиться, не провожать, они все же поехали.

Только что я с ними расстался. Тоня стояла в стороне, в своем уродливом желтом платье с черными полосами.

Я, как это водится всегда при прощании, разговаривал одновременно со всеми… Ударил звонок.

Уже не помню, что я такое наговорил профессору, потому что он расчувствовался и обнял меня.

— Ладно вам, — сказал он, — главное, берегите сердце. Как вы понимаете, мы смогли его только подремонтировать. Новых сердец пока не делаем. Всего вам!

Я попрощался с Соколовым, Зиной и подошел к Тоне. — Ну, Тонечка, даже не знаю, как я буду без вас. Никто у меня не будет сейчас просить доску-сороковку. А, Тонечка?

Она приподнялась на носках и поцеловала меня в щеку.

— Мы еще когда-нибудь увидимся, Николай Николаевич?

— Конечно, Тонечка, — бодро сказал я, хотя мы оба знали, что это неправда. Она опустила глаза.

Я отвел в сторону Читашвили.

— Читашвили, — взмолился я, — вы все можете, ибо вы директор самого могучего завода по всему Черному морю.

— Ну, давай, Николай, — сказал он, улыбаясь, — что хочешь? Хочешь, поезд задержу — и ты сегодня будешь у меня пить вино. Скажи, что хочешь? Все сделаю.

— Слово?

— Раз Читашвили сказал, Николай, — не надо переспрашивать.

— Посмотрите, директор, за Тоней… поберегите ее, чудесная девушка!

Директор Читашвили недоуменно посмотрел на меня, потом на Тоню, которая, опустив руки, стояла в стороне.

— Тоню в обиду не дам, — сказал он серьезно, — будь спокоен, Николай Николаевич.

На перроне вдруг показался Израилов; как всегда, он в правой руке нес огромный портфель.

Уже железнодорожниками был закончен маленький спектакль перед отходом поезда: на светофоре погас красный свет, зажегся зеленый, проводники загнали последних пассажиров в вагоны и поднялись на ступеньки, выставив перед собой флажки, машинист дал гудок, — но Израилов все так же не спеша шел к поезду, словно поезд должен его ждать.