Почему Вы мне не ответили? Уже прошло восемь дней, как я послала Вам письмо. Это как раз то время, даже с небольшим запасом, чтобы от влюбленного человека примчалось письмо. Или Вы, увидев какую-нибудь новую машину, забыли меня?

А я-то тут думала, что он, бедненький, не спит, не ест, похудел, осунулся — только и мечтает обо мне.

Вот возьму и влюблюсь в Читашвили, самого сильного, самого робкого, самого нахального человека, которого я встречала до сих пор.

«Зачем, девушка, тебе Москва, — говорит он. — Смотри, какое голубое небо, синее море, какие деревья — все твое. И дарить ничего не нужно, кто приезжает сюда — тот и владеет ими».

Вот сколько, дорогой мой главный инженер, поэзии ежедневно (потому что с Читашвили я вижусь каждый день) выливается на меня из уст директора. Скажите, какое женское сердце при этом не дрогнет?

Это все он говорит мне в море, когда мы уплываем вдвоем далеко за буйки. Море тихое, ласковое, баюкает нас. На суше директор становится молчаливым. Мы сидим у моря, набегают маленькие волны.

«Чего вы молчите, директор?» — спрашиваю я.

«Тихо, Лидия Владимировна. Разве не слышишь?»

«Что, директор?»

«Как шепчут волны, девушка!»

Я прислушиваюсь, и волны начинают рассказывать мне о далеких людях в Москве, которые «вкалывают» (это слово недавно Николай Николаевич сказал про Вас — что вы «вкалываете») и знать ни о чем не хотят, писем не пишут. А их бедные знакомые все ждут и ждут!

Простите меня за вольный тон, возможно, он Вам не понравится, но такая уж я… Хотя давайте договоримся: если скоро придет от Вас письмо, я исправлюсь, вернее — начну исправляться.

Привет Вам от Н.Н. Ему-то Вы пишете, тут Вы постоянны в своей привязанности. Правда, Н.Н. не в счет, это особый человек…

До свидания, жду письма. Л.В.

Пишите мне на Главпочтамт. Фамилию-то не забыли? Северская, Се-вер-ска-я!!!

Ох, сколько дел! Как организовать свой день.

Можно «сидеть» только на этих четырех домах — и я буду загружен по уши. И не думайте, пожалуйста, что я подменял бы прорабов и не решал там свои вопросы. Можно — тоже весь день — ездить по объектам. Тут уж главный инженер треста затратит время с пользой. Можно, наконец, целый день провести за столом в тресте — отвечать на телефонные звонки и принимать посетителей. Да-да, один раз я так и сделал — записал, какие вопросы решены. Очень, очень важные!

А там еще различные совещания, которые по привычке все ругают, и зачастую напрасно, потому что как же иначе координировать работу различных специализированных организаций, число которых все увеличивается?!

А отделы-службы треста? Очень разумно можно использовать день, поработав хотя бы по часу с начальником каждого отдела. А бригады? Как это хоть раз в неделю не поговорить с бригадами Косова, Королькова, Гната и другими? В тресте сорок бригад.

И все же решать только эти дела — смерти подобно. Как часто слышишь такие слова: «Сколько сейчас времени, уже шесть? Боже, а я еще ничего не успел сделать!»

Ничего не сделал! Целый день как проклятый мотался по стройкам, забыл пообедать, бежал от одного автобуса к другому, считал каждую минуту, но все время ушло на дела текущие (пожалуйста, — не путайте с текучкой), и не смог сделать ГЛАВНОГО. Таким ГЛАВНЫМ было у меня управление Анатолия; здесь, в «предполье», шло невидимое сражение за экономию труда.

И вот во вторник утром я бросил все — четыре дома, объекты в монтаже, посетителей треста, начальников служб, бригады — и поехал к Анатолию. Вслед мне неслись телефонные вопли достопочтенного представителя главка Трошкина. Секретарь Нина в черном (сейчас она носила только черное) выскочила вслед на лестничную площадку в полном отчаянии:

— Виктор Константинович, куда вы? Что говорить?

Я остановился.

— Только для вас, Нина, и совершенно секретно. К Анатолию Александровичу, а потом в «Моспроект».

— Когда же вы будете?

— Вот этого не знаю. Может быть, и не вернусь. Во всяком случае, если вечером не позвоню, обратитесь в милицию, живым от проектировщиков я вряд ли уйду…

На улице меня ждал Топорков.

— Ловить такси? — вытянувшись, спросил он.

— Нет, тут недалеко, пройдемся, хорошо?

— Слушаюсь.

Я пробовал наладить беседу, но Топорков отвечал односложно. Только один раз, когда мы проходили мимо магазина зонтиков, в его серых глазах появилась живая искорка.

— Извините, — он остановился около витрины. — Интересно!

— Что интересно, Игорь Николаевич?

— Английские! — он показал на большой черный зонтик, потом вздохнул: — Только у нас их не принято носить.

Я хотел развить эту тему, но Топорков, чинно поджав губы, только вежливо кивал головой.