Шрифт:
Она усмехнулась:
— Можно и раньше. Имейте в виду, я ваш союзник.
Она по-дружески пожала мою руку и вошла в вестибюль метро.
«Счастливый у меня управляющий» — подумал я, — вот уехал на курорт…»
«Ну-ну, договаривай!»
«А чего говорить? И так все ясно».
В этот день я объехал наши июльские «сдаточные» стройки. Все складывалось удачно, они были, как говорят, «на выходе». И от этого, от встречи на вокзале, от теплой доброты московского июльского вечера мне было хорошо.
«Неужели, — думал я, входя в свой кабинет, — всевышний увеличил норму хороших дней для строителей?»
На письменном столе лежала записка:
«Виктор Константинович! Я отменил решения, которые Вы приняли на совещании в новом управлении.
Впредь прошу такие вещи согласовывать со мной.
Костромин».Глава двенадцатая
Письма в июле
Из Крыма.
От Николая Николаевича Скиридова.
Здравствуй, Виктор!
Давно не получал от тебя писем. Уже начал беспокоиться, думал, добили тебя совсем управляющий, Костромин, Ирочка (кстати, почему мы ее называем Ирочка, ведь ее имя Александра, Александра Васильевна). Но вот получил твое письмо — все прояснилось.
С Костроминым ты — напрасно. Все еще хочешь доказать мне, что плохих людей не бывает. Как ты написал? Ага, вот: «Стройка правит человека. Плохой человек, столкнувшись с ее трудностями, обязательно уйдет…»
Ну и даст он тебе сейчас перцу. Пишу это письмо и руки потираю, через неделю, не позже, поймешь. Это же нужно! Дать согласие, чтобы Костромина назначили и.о. управляющего! Что, тоже эксперимент?
Все, все, больше тебя не буду пилить. Сделаешь это сам.
Ты хочешь знать результаты комиссии. Нету, Виктор, результатов, нету! Уж я их всех как задабривал, льстил, потом шумел, грозился — ничего не помогло.
Собрались: профессор Семен Абрамович Виленский, главный врач санатория, еще каких-то два врача, кажется местных, на самолете прибыла Лидочка (позже я посплетничаю на ее счет).
Главный врач, председатель, черт бы его побрал, все шутил, не пойду ли я к нему на работу в качестве прораба? Мол, собирается расширять санаторий…
И вышутил. Решение такое: здоровье улучшилось, для закрепления сидеть мне тут еще месяц.
Целые сутки ко мне никто не заходил — боялись. Потом появился директор Читашвили. Ты его не забыл, Виктор? Думаю, это было специально подстроено, чтобы я мог излить постороннему человеку душу. Уж я-то излил!!!
Примерно через час, насупив для важности свои бровки, пришла Лидия Владимировна. Директор Читашвили, увидев ее, вскочил и рассыпался в любезностях.
Лидия Владимировна даже не посмотрела на него, взяла мою руку, проверила пульс, потом сухо сказала:
— Вы знаете, я читала грузинский эпос. Следует сказать, что тысячу лет назад грузины более тонко говорили женщинам комплименты. — При этом она окинула его ледяным взглядом.
Директор Читашвили сначала не понял.
— Ты, девушка, читала наши старинные книги, — закричал он. — Молодец, вдвойне люблю тебя за это!
Только минут через пять до него дошла ирония, — мы услышали громкий смех.
— Молодец, девушка! — отдышавшись, сказал он. — Так и нужно приводить в порядок таких, как я.
Мощной рукой Читашвили показал на приморский парк, море:
— Бери, девушка, у нас что хочешь, ничего для тебя не пожалею.
Прикусив губу, Лидия Владимировна сказала:
— Из того, что вы предлагаете, кусочек моря и ту аллейку кипарисов я, пожалуй, возьму… Упакуйте, пожалуйста, к моему отъезду.
— Упакую, — убежденно сказал директор. — Ничего не жалко!
Я попробовал вмешаться в разговор:
— У директора Читашвили есть еще завод, если вы захотите — можете стать пятым совладельцем его.
Но Лидия Владимировна со мной шутить была не расположена: я ее больной, а с этой категорией людей он к ведет себя весьма строго.
— Я тут побуду еще несколько дней, — холодно сказала она, — мы установим вам точный распорядок дня. Комиссий считает, что вы должны тут еще побыть не для того, чтобы бегать на стройку, а для закрепления лечения.
Я пробовал возражать.