— Нет, спасибо. У меня болит голова. Ты сам можешь спеть дуэтом. — Она имеет в виду, что он может взять свой грязный плунжер и запихнуть его в свой собственный резервуар.

Дивальдо подходит к роялю и скользит рукой по его маслянистой поверхности.

— О, мне нравится способ, которым ты придаешь ему такое сияние для меня, — говорит он Червяку. — Когда ты прикасаешься к клавишам, я готов петь так же хорошо-о-о, как мисс Дорис Дей и Кар-р-рмен.

— Кармен? — переспросила Барбара. Опера? — Ты можешь петь Кармен? — Она почти смеется ему в лицо.

— О, конечно, беби. Я пою Кармен так хорошоо-о-о. Потому что Кармен так похожа на мою ма-а-ать, — бормочет он. — Когда я пою Кармен, я думаю, что должен быть похож на нее, я так люблю мисс Миранду, потому что она как моя ма-а-а-ать.

Он открыл рот, и оттуда полился знакомый голос легендарной голливудской звезды из Бразилии. Дивальдо пел с таким блестящим чувством ритма и так точно следовал мелодии, что, когда Червяк присоединился к нему, аккомпанируя на рояле, реально захотелось, чтобы пианист заткнулся. Аккомпанемент создавал лишь шумовую помеху совершенному исполнителю. Барбара считала, что уже все знает об этом. Но это не было синхронным открыванием рта под музыку. Это было настоящее пение. Он не просто пел как дрэг. Он был Кармен Мирандой.

Такого потрясения достаточно, чтобы вам потребовался героин. Она и так уже страдала от любви. И теперь — открытие, что, хотя гомосексуалисты не могут удовлетворять женщин, один из них уже дважды в ее жизни сделал это. Плюс к этому осознание того, что ей нет смысла заниматься шоу-бизнесом, когда есть такие голоса, как у этого мужчины, который бездарно растрачивает свой талант, занимаясь прочисткой водопроводных труб. И плюс тот факт, что девочка в шляпке «тутти-фрутти» вернулась, и она почти готова попытаться сделать что угодно, в том числе курить героин в одной из туалетных кабинок.

Дивальдо переключает тему разговора, в которой каждая мысль принадлежит теперь Дорис Дей. Он роется в коллекции старых магнитофонных записей в поисках единственной истинной любви, одной из многих. Барбара понимает, что он приходит сюда вовсе не для того, чтобы петь или прочищать водопровод, его интересует именно эта коллекция.

— Откуда у тебя взялись эти потрясающие записи, беби?

— От моей бабушки. — Червяк зевает. — Ленивая манда палец о палец в жизни не ударила. Только лежала, курила и слушала эти записи. Я унаследовал все это дерьмо, больше никому оно не потребовалось. Ее считали чокнутой. Безумной женщиной. Но я знал лучше. Старая манда была смертельно разочарованной, а вовсе не сумасшедшей. Она была обозленной. Настолько обозленной, что ей необходимо было слушать эти записи двадцать четыре часа в сутки, чтобы удержать себя от безумия.

Червяк несколько раз зевнул, прежде чем скрутил в самокрутку еще одну порцию героина. На этот раз Барбара перехватила самокрутку раньше, чем он успел облизать ее.

— Здесь есть табак?

— Нет, только паста и героин.

— Я могла бы подумать о том, чтобы принять оба, но возвращение к курению сигарет превратит меня в твою бабушку.

Она подожгла самокрутку.

— Честное слово, я не понимаю, зачем люди курят табак, — провозгласил наркоман-червяк. — Это дерьмо даже не поднимает.

— Это что-то дает. — Барбара вспомнила свой одноразовый опыт. — Принять это и весь день слушать записи. Вместо этого я смотрела телевизор. А тебя это дерьмо поднимает? — поинтересовалась она у Червяка, пыхтящего у пробирки с опиумом.

— Нет, реально нет. Это опускает. Я люблю быть внизу, — говорит отстойный моллюск.

Дивальдо, что-то бормочущий, выхватывает лучшую запись Дорис Дей с энтузиазмом ребенка, пытающегося произвести впечатление на свою бабушку.

А бабушка принимает героин.

— Бар-ба-ра! — восклицает он, потрясенный тем, что видит. — Позор тебе. Ты куришь это дерьмо?

Она передает «это дерьмо» Червяку и вздыхает:

— Одна затяжка, и я уже перестала.

Однажды в жизни нужно попробовать героин, затем только, чтобы убедиться, что все это — обман. И надеяться, что этого больше никогда не произойдет. То же самое ощущение она испытала, пробуя кокаин в семидесятых. Создайте криминальную рекламу клею, поднимите на него цены, и люди будут нюхать клей, это лучше, чем кокаин. Также можно продавать людям цианид. Они начнут наслаждаться им быстрее, чем он убьет их.

Дивальдо напевает Que sera sera[6], и Барбара присоединяется к Червяку на его мерзкой кушетке, где двое могут настраиваться на пение, болтать и растекаться мыслями в разных направлениях. Кто может сказать, был ли это героин с пастой или паста с героином, но внезапно она начинает чувствовать себя Дорис Дей. Голосом, записанным на пленку.

Бабушку одолевают глубокие мысли.

Если ничто не является таким, каким кажется… мужчины в действительности не мужчины, женщины в любом случае фальшивы. Бабушка на героине, дедушка на своей секретарше… Зачем волноваться о том, что роли исполняют такие плохие актеры. Почему не закрыть это шоу? Только потому, что кто-то верит в нечто лучшее, чем он сам? Донни и Мэри, Бог и Пречистая Дева, Иисус и Дорис, безвкусная песня или псалом, хоровое пение, восхваляющее то, чего не существует… Душа будет создавать подобие стабильности в мимолетном существовании, включая молитвы, обращенные к распятию, в убеждении, что бедный парень их слушает. Давать надежду во время апокалипсиса. Некоторые предпочитают наркотики. Сделайте животному лоботомию, и вы усмирите дикие наклонности. Уменьшите цивилизацию до ее наиболее естественных потребностей — питания и совокупления, — и выживание видов будет выглядеть порочным. В сравнении с употреблением героина поездка в супермаркет каждый второй день, чтобы купить баранью ногу, выглядит серийным убийством. Человек, страдающий половым извращением, притворяется, что он вполне цивилизован.