Шьям.

Я вышел с террасы и на мгновение прислонился к двери спиной, прикрыв глаза. Я смаковал. Смаковал твою ярость, Кхуши. Наслаждался твоим прикосновением. Рука, коснувшаяся кожи нежнее шёлка, горела огнем. Как весь я. Я не могу злиться на тебя, Кхуши. Какой ты стала… Я могу только восхищаться тобой. Метающие искры глаза, поджатые губы, такие манящие. Столько страсти в твоей ненависти. Столько ли страсти в твоей любви? Я должен попробовать её вкус, её запах, её прикосновение. Я застонал в предвкушении сладости безумно желанной женщины… Безумно? Пускай безумно…

Телефонный звонок вырвал меня из жадных мечтаний. Кратко бросив говорившему – выезжаю, – я сбежал по лестнице, направляясь к автомобилю семьи Райзада, закреплённому за мной. Я улыбался.

Улыбался, садясь в автомобиль. Улыбался, выезжая за пост охраны, наслаждаясь почтением, с которым склоняли головы охранники при виде члена семьи Райзада. Улыбался, вспоминая каждый жест, каждое движение, каждое слово моего совершенства…

Эх, шурин, шурин. Ты сам оттолкнешь эту роскошную женщину. Сам. И она будет одна, совсем одна. Тётушка Мадхумати, так помешанная на традициях, ни за что не примет разведённую племянницу в свой дом. Ей грозит ашрам… Куда податься бедной малютке? И тут на сцену выйду я, Арнав. Дом, который я арендовал – он для моей Кхуши. Моя сладкая девочка будет жить там, а я буду навещать её, как друг. Сначала как друг. Я приручу её, не бойся. Я умею ждать.

…Тебе же нельзя сладкое, шурин. Тебе нельзя иметь такую женщину. Она предназначена только для меня.

…Ты силён в сражениях, Арнав, но войну выиграю я. Признаю, не ожидал от тебя такого мастерского хода по выдворению меня из Англии. Но связи, шурин, связи решают всё. А я умею заводить связи. Я выяснил, кто подстроил мой вызов, Арнав. Зря ты это сделал… Благодаря этому я выяснил еще кое-что. Мистер Арнав Сингх Райзада решил узнать подробности жизни некоего Шьяма Джа в течение последнего года…

…Нет, шурин, какой подкуп?! Ну что ты, шурин. У меня не хватит денег подкупить честного детектива. Уж не говоря о том, что о первой же попытке это сделать он сообщит тебе. Я осторожен, шурин, и прежде, чем сделать шаг, приближающий меня к кому-либо, я собираю об этом человеке всю доступную и скрываемую информацию. Ты же знаешь, Арнав, информация правит миром. Какое сладкое слово – правит. Это тебе тоже нельзя, мой дорогой соперник. Информация…

Так о чём я?.. Ах, да. У твоего чудесного детектива очень грустный секретарь. Недолюбленный, понимаешь? Когда женщина в районе тридцати лет недолюблена, её так легко соблазнить, запутать, опутать… Лишить чести и совести…

Мне незачем выходить на крупную фигуру, чтобы сделать ответный ход, шурин. Ты соколом летаешь в небе, я же – голубем собираю крошки на земле… Маленький человек может сделать многое, даже не понимая, насколько многое. Через день два отчёта будут готовы. Угадай, шурин, какой из них попадёт в твои руки? Уж не тот ли, который, забыв покой и сон, готовил твой любимый зять? Угадал, Арнав! Именно тот. Ну, зачем тебе правда, очищающая мою любимую до хрустальной прозрачности? Зачем тебе моя любимая?!

… и ты бросишь мою Кхуши. А я не гордый, шурин, я подберу…

Анджали.

Оставшись незамеченной своим мужем и Кхуши, я вернулась в свою комнату. Растеряно села на кровать, привычным защитным жестом накрыв живот. Мысли суматошно скакали, пытаясь прорвать лавину чувств, подбирающихся ко мне. Сердце не справлялось, бешено билось в рваном ритме. Я помотала головой, пытаясь удержать подступающую истерику. Вцепилась ногтями в запястье, как сомнамбула глядя на живот.

– Удержись, удержись, – шептала сама себе, – ради малышки, удержись…

Перед глазами всплыло лицо мужа, говорящего Кхуши о любви. Своей любви не ко мне, жене, нет. К ней.

Не удержалась…

Истерика накрыла с головой, вспенилась захлёбывающимися рыданиями, сотрясая меня и мою веру в своё счастье до основания, разрушая с такой любовью и заботой оберегаемые стены моего маленького иллюзорного мирка. Оставляя лишь пыль сокрушённой картонной твердыни.

Я сползла с кровати на пол – так легче… Твёрдость пола оставалась единственной связующей с реальностью вещью. Всё остальное поглотила тьма, жадно поедая оставшиеся крупицы света, с наслаждением вслушиваясь в изрыгаемые мною проклятия предавшему. Мужу.

Уши словно забило ватой, и я не слышала собственный голос, повторяющий – за что, Богиня? За что?! Неужели любви было – мало? Неужели приношений было – недостаточно? Неужели посты держались – не правильно?

Почему? Почему?! Почему…

Я монотонно била раскрытой ладонью равнодушный пол, стараясь уничтожить расщепляющую сознание на «до» и «после» боль.

Истерика длилась, с удовлетворённым равнодушием совершая всё новые витки, забирая с каждым всё больше и больше сил, затапливая проливавшимися слезами, иссушая палящим предательством. Длилась, длилась, длилась…