Все это не приводило ученого в восторг, и потому, когда его поставили на пол и стащили мешок с головы, он не надеялся услышать или увидеть что-либо хорошее. Напротив, он ожидал увидеть мерзкого великана с испачканной человеческой кровью мордой и услышать животное рычание из его чудовищной гортани.

Но, к его удивлению, перед ним сидел старичок лет восьмидесяти, весьма благообразного вида, и дружелюбно ему улыбался.

– Здравствуй, путник!
– обратился к нему старичок.
– Я очень рад, что ты решил помочь нам в разрешении продовольственной проблемы! Ты знаешь, после того как наша деревня 20 лет тому назад устроила большие празднования по поводу избрания меня старостой, когда был зарезан и зажарен весь скот, мы постоянно заботимся о поддержании и питании нашего мозгового центра в моем лице. Следует ли говорить, что я всегда рад получить помощь со стороны, ибо жители деревни стали чрезвычайно худосочны из-за питания подножным кормом, и после употребления в пищу этих лентяев со мной постоянно случается несварение желудка. Кстати, как я вижу, ты тоже весьма худосочен. Неужели ты не мог предварительно откормиться? Разве ты не понимаешь, что из-за несварения моего желудка деревня может лишиться своего мозгового центра, в результате чего она осиротеет, оставшись без своего отца и идейного руководителя?

– Нет, нет!
– поспешно ответил Маяс.
– Я никак не могу этого допустить! Несварение желудка может привести к трагическому исходу, и я никак не хочу быть этому виной. Но я известный врачеватель, почтенный староста, и могу избавить вас от этой проблемы. Я могу приготовить вам панацею от всех болезней, которая не только излечит вас от плохого пищеварения, но также снимет всякую хворобу, и вам никогда не придется жаловаться даже на зубную боль!

– Замечательно, замечательно!
– ответил староста.
– За эту великую услугу ты получишь право выбрать способ приготовления твоего мяса. Видишь, я ценю твою помощь! Но сколько же времени потребуется на приготовление этого зелья?

– Часа два, не более, дорогой староста. У меня есть с собой все необходимое.

Обрадованный староста велел создать Маясу все условия для работы. Приготовленное Маясом зелье из серы, извести, воды, бледных поганок и мухоморов оказало волшебное исцеляющее действие. Староста избавился не только от несварения желудка, но также и от своего непомерного аппетита и от всех проблем, как и обещал алхимик. Вся деревня прибежала смотреть на посиневший труп своего идейного руководителя и была в диком восторге от глубоких медицинских знаний Маяса. Одна растроганная крестьянка, чье имя уже было занесено в воскресное меню, прослезившись, вывела из своего стойла осла, который чудом не был съеден из-за того что был покрыт лишаем, гнойными язвами, источал неимоверный смрад и производил самое отталкивающее впечатление. Она передала его алхимику, и тот не смог отказаться, чувствуя, что своим отказом он обидел бы всю деревню.

Верхом на этом ишаке, подобно царю Иудеи, Маяс въехал в ворота столицы Муругленда.

Глава вторая: Столица

Маяс въехал в ворота столицы. Перед собой он увидел большую базарную площадь, на которой была водружена плаха. На плахе трудился здоровенный палач, методично, раз за разом опускавший топор на шею распростершейся перед ним наполовину обезглавленной жертвы. Палач с ожесточением бил топором по шее, словно рубил дрова, но голова по-прежнему отказывалась отделяться от тела преступника. Самое удивительное, что площадь была совершенно пуста. Обычно, во всех городах мира, казнь является любимым развлечением населения, которое вываливает на площадь в лучших праздничных нарядах и держит на плечах распираемых любопытством детей.

Пустая площадь в момент казни вызывала в Маясе искреннее удивление и, поскольку также отсутствовала и стража, являющаяся обычным элементом подобного рода мероприятий, Маяс, посмотрев раз шестнадцать на то, как палач опускает топор на шею осужденного, решил удовлетворить свое любопытство и обратился прямо к палачу.

– Скажите, а где же народ и вельможи? Почему никто не наблюдает за казнью, которая должна иметь поучающее воздействие для народа города?

Палач опустил топор и, вытирая пот со лба, пояснил самым несчастным голосом, что народ и вельможи присутствовали на казни во время ее начала, но четыре часа спустя им надоело это зрелище и они разошлись обедать.

– С чем же связана столь невероятная продолжительность процедуры отсечения головы?
– поинтересовался Маяс.
– Во всех городах, в которых я бывал, она обычно не занимает более пяти минут.

– Ах, это долгая история, - грустно ответил палач.
– Все дело в моей невезучести. Еще в детстве мой покойный папаша заставлял меня помогать ему при совершении казней и во время допросов обвиняемых, но меня каждый раз начинало рвать, и дело заканчивалось обмороком. Это было жуткое несчастье для моей семьи. Ведь мой отец был палачом, мой дед был палачом, мой прадед был палачом, равно как и все мои предки по мужской линии. Я обязан был стать палачом и продолжить семейное дело, но я к этому совершенно не приспособлен.

Когда мой отец состарился и стал настолько слаб, что не смог держать в руках топор и даже инструменты для пыток, меня заставили сменить его в пыточной камере. В тот момент проводили допрос особо опасного государственного преступника, который позволил себе опорожниться прямо под стенами королевского дворца, а затем стал ссылаться на расстроенный желудок. Но, безусловно, всем было ясно, что дело идет о государственном заговоре, и мерзавец просто не хочет выдавать своих сообщников. Тогда герцог велел мне прижечь спину преступника каленым железом. Я уже приблизился к нему с раскаленной железякой, когда мне стало дурно, и я потерял сознание. Железяка, правда, упала прямо на подозреваемого, и он признался во всех своих злодеяниях. Но с тех пор меня больше не допускают в пыточную камеру, и герцог производит допрос самолично.

Однако он не может производить публичную казнь, - сказал палач с сожалением в голосе, - и потому меня все же заставили отсекать голову преступнику. Руки у меня дрожали, и я никак не мог нанести удар, который бы отделил голову от туловища. После третьего удара мой престарелый отец, с ужасом наблюдавший за моими действиями, вышел из себя и, ворвавшись на плаху, скинул тело с недорубленной головой и, положив мою голову на освободившееся место, заорал, что он научит меня работать, и что он мне сейчас снесет голову одним ударом. Но бедняга не смог поднять топор, и от неимоверных усилий сердце моего старого бедного отца не выдержало, и он упал замертво. Я принял топор из его рук и тут же уронил его себе на ногу, в результате чего я лишился большого пальца на правой ноге. Никакими уговорами или угрозами меня потом не могли заставить выйти на плаху. Меня даже грозились казнить, но дело в том, что по закону в нашем городе казнь имеет право совершать только потомок палачей, и я был единственным таким человеком. Никто кроме меня не имеет право казнить. Потому король стал умолять меня исполнить свой долг и, чтобы я не боялся вновь уронить топор и повредить себе что-нибудь еще, он пообещал мне, что топор будет совершенно тупой и, таким образом, совершенно безопасный в случае падения на ногу или на другие члены тела палача. С другой стороны, - сказал мне король, - учитывая твои недюжинные силы, ты вполне сможешь отрубить преступнику голову и таким топором.