– А можно... я пойду?
– слабо выдохнул нежданный герой, - Всё как-то странно расплывается...

– Да-да, конечно, - засуетился полицейский, требовательно взглянул на младших по рангу коллег, - Помогите ему. И врача позовите.

– И каким таким образом наш герой уничтожения музея умудрился вдруг ещё и девушку спасти?

– Просто не прошёл мимо, - тон у офицера был вежливый, но вот что-то в отблеске глаз было очень такое... Явно мэру он не симпатизировал.

В это время преступник пошатнулся и обвис в крепких руках защитника порядка...

Поле битвы было усеяно трупами. Изредка где-то стонали тяжелораненые. Где-то близко к центру сидели двое, с трудом поддерживая друг друга. На лицах их читалась довольная усталость: что смогли сделали, а больше сил нет. Кровь, оросившая землю, уже потемнела. Солнце всё больше желало испепелить своим огнём. Откуда-то взялись мухи. Они противно, надсадно жужжали, облепляя раны неподвижных людей. Ещё живые сначала пытались их согнать, а потом уже и на это сил не хватило. Полдень принёс с собой жуткий жар, в котором догорело ещё много из чьих-то оставшихся мучений.

Женщина в белых одеждах пришла в сопровождении слуг, когда уже заиграл лёгкий ветер, и солнце неохотно поползло к закату. И беспомощно застыла. Дрожащая рука поднялась к сердцу, позже пальцы сжались в кулак где-то у её горла. Казалось, что золотая птица, обхватившая её голову, была охвачена огнём. Чёрные глаза, щедро обведённые краской, смотрели отчаянием ночи.

Отчего-то один из сидящих воинов обернулся, вздрогнул, впился взглядом в её лицо: с его места он не видел её лица, но заметил её жест. На вспотевшем и грязном лице дрогнула улыбка. Всего на миг его глаза осветились каким-то внутренним светом.

– Пришла шестая жена фараона, - торжественно произнёс он единственному из оставшихся своих спутников, - Пойдём: надо поприветствовать госпожу и поведать ей радостную весть.

– Слушаюсь, воевода, - прохрипел второй воин.

И они медленно пошли к ней навстречу, поддерживая друг друга, стараясь переступать через трупы и умирающих, иногда спотыкаясь о них. Где-то через десять или двенадцать шагов простой воин опять споткнулся и растянулся сверху трёх тел: двоих его соратников и одного врага. И больше не поднялся. Воевода дальше шёл один, медленно, из последних сил стараясь держать спину ровно, а голову поднятой. Как и подобает победителю, главному из всех воинов. И плевать ему было, что отряд его был небольшой, что в жесточайшей схватке полегли все его верные воины. И забыл он сейчас, что не побеждать врагов отправили ссыльного воеводу, а умирать в схватке с ними. Всё это стало неважно. Во внутреннем огне сгорали чувства и память. Жар бога солнца сжигал всё. Прошлое, жизнь, планы, гордость и надежды. Долгий путь по загроможденной трупами дороге. Путь через раскалённый воздух. Путь длиною в вечность. Заслуги уже не важны, честолюбивых планов не осталось. Просто дойти. Дойти и сказать.

И он дошёл и сказал:

– Мы победили, моя госпожа! Мы бились яростно, как могли. И среди убежавших врагов осталось слишком мало людей. Они уже не посмеют посягать на наши земли.

Он дошёл и сказал. И хотел было поклониться, но упал...

Глаза бога Ра смотрели на него испепеляющим огнём. Но руки, подхватившие его, были столь нежны! Он слышал шелест её белого платья, почуял запах каких-то душистых масел, идущий от её тёплой груди, ощутил как бешено бьётся её сердце. И больше не осталось ничего. Всё сгорело в пламени солнца. Вся жизнь. Все победы и поражения. Всё. Всё сгорело. Но последнее, что почувствовал он, было нежное прикосновение её рук. Рук чужой жены. Жены самого фараона. Таких тёплых и нежных, что не страшно было уже умереть. Он уже не почувствовал горячих слёз, упавших на него из её глаз. В этот жаркий полдень сгорело всё. И что-то неуловимое сгорело в чёрных глазах, жирно обведённых чёрной краской. И никто ничего не заметил. Никто ничего не заметил кроме жаркого солнца. Жестокого жаркого солнца, из-за которого сгорело всё.

Вечная ночь, за которой не было рассвета. Вечная ночь, укрывшая её слёзы и его сгоревшие надежды. Сгорело всё...

Его трясли и что-то кричали. Мир плавился.

Одна сигарета, упавшая на пол, не вызвала бы пожар. Ничего бы, быть может и не сгорело бы. Но только сторож вскочил. Испуганно обернулся. Взгляд его упал на открытый саркофаг за стеклом, на тёмное тело, слегка и небрежно закрытое белой одеждой, чтобы хоть немного защитить тонкую женскую фигуру от докучливых въедливых глаз. И отчего-то ему стало жаль её. Что вот так лежит она, а люди ходят и смотрют. Что вот так не дают ей умереть до конца. Что изрезали её, выпотрошили, смазали непойми чем. Что не дали так просто уйти из этого мира. Что засунули в каменную коробку, а потом расколупали последнее убежище, вытащили на свет. И поставили под жадные взгляды жестоких людей.

Ничего быть может и не сгорело бы. Но сторож выронил газету и судорожно смял рубашку над сердцем.

Последние дни царила страшная жара. Днём плавился асфальт на недавно доделанной дороге у музея. Ночью жара всё ещё не желала выпускать из своих страстных объятий измученных людей. Всё накалилось, всё стало горячее.

Газета упала на догорающую сигарету, вспыхнула. В противопожарной системе ещё днём что-то сгорело, расплавилось и переклинило. Поэтому вместо брызг воды вниз посыпались искры. Неподалёку стояло много информационных стендов. Бумажных и пластиковых, щедро наставленных, чтобы поведать об истории давней страны и её полузабытых обычаях. Стенды очень хорошо горели, а уж вспыхивали в одно мгновение... Всё как-то руки не доходили у администрации музея позаботится о некоторых залах... Пламя поползло вокруг растерянно замершего человека... И ему показалось что весь мир вокруг сгорел. В одно мгновение. Прошлые успехи и неудачи, злость на предавшего клеветника-коллегу, позорное увольнение с прошлой работы, мытарства по собеседованиям, презрение в глазах девушки, которая бросила его, когда он остался без работы и денег... Сгорело всё... И даже пластиковый стул, на котором ночной сторож, бывало, коротал бессонные страшные ночи в окружении предметов из давно ушедших народов, полузабытых стран... Сгорело всё...

Люди бежали на него и кричали. Хищно ощерилось их оружие. Сверкали вспотевшие тела, шуршали набедренные повязки. Их было много. В десяток раз больше чем их. И, кажется, кто-то за его спиной вздрогнул и слегка отступил назад. Солнце едва только поднималось над землёй. Такое юное, но такое жаркое... В свете этого солнца сгорало всё...

Он равнодушно смотрел на бегущих врагов. Спина ровная, голова гордо поднята. Сколько их и что они мечтают сделать с ним, ему не важно. Важно только то, что осталось позади. Где-то там позади. На чужом ложе в объятиях лёгкой белой и шуршащей одежды и в сплетении чьих-то рук...