— Я не пешка,— огрызнулся Гарька.

— Ну чего ты хорохоришься? — повысил голос и Женя. — Что ты сделаешь в одиночку, без поддержки сверху?

— Я без тебя не сидел сложа руки, — ответил Гарька, — и кое-кого сдвинул с места...

— Знаешь, Гарь, — взмолился Женя, — давай все оставим, как есть! По-моему, так будет лучше для Игоря. Чистосердечные признания, душу вывернул, раскаялся — за такое разбойников миловали! К тому же управление еще скажет свое слово!

— Уже сказало, — замер на полшаге Гарька, — так, что вы припухли, боитесь пошевелиться без команды!

Женя наткнулся на Гарькин козырек носом, отпрянул и стал лепетать насчет того, что врачи тоже скрывают правду о больном, и это делается для пользы человека.

— И для болезни тоже польза в этом есть! — ощерил Гарька свои резцы. — Эх ты, нахаловец!

Он врезал каблук в снежный нарост тротуара и зашагал бодрой походкой, будто не сомневался в окончательной удаче. Женя затрусил вслед за Гарькой, будто мальчонка за старшим самоуверенным братом.

— Нет, я не вижу надежды, Гарька, — бормотал Женя, — ни черта не вижу, что можно такими предположениями да подписями поднять волну!

— Вон надежда, — остановился вдруг Гарька и показал на домик Шмелей. — Мы с ней поднимем такую волну, что некоторым потом придется самим обращаться за спасательными кругами!

Женя увидел на ледяном узоре окна профиль женщины в островерхой шапке. По этой соболиной шапке Люсю можно было различить издалека. И теперь не стоило гадать — это была Люся Слоникова!

— Я ей сейчас подскажу, как надо действовать, чтобы завесу порвать! — заговорил Гарька. — Чтобы вскрыть всю подноготную! Чтобы суд дорасследовал то, чего не сделал следователь!

— Гарька! — Женя схватил его за грудки и с силой подтянул к себе. — Ты понимаешь, что делаешь?! Столько может рухнуть! И все на Игоря! На его мать!

— Ты не хочешь грозы? — спросил Гарька.

— Не надо ее сейчас! — стал заклинать его Женя. — Лучше будет без всякого шума. Шум, он нам не на пользу, ты же сам знаешь!

— Я знаю, молчать нельзя! — скрипнул зубами Гарька. — Можешь ударить меня, но молчать я не буду!

Женя разжал пальцы.

— Нет, Гарик, наоборот, умоляю тебя! — забормотал он. — Ты подведешь Игоря под удар! Растравишь суд и наделаешь дел! На коленях прошу тебя, будь благоразумен!

— Это ты возвращайся к своим благоразумным друзьям, — ответил Гарька, повернулся и зашагал к Митькиному домику.

Женя смотрел ему вслед так, что другой бы обернулся. Но этот фанатик шагал себе и шагал.

Женя развернулся, срубая подошвами наросты с тротуара, и зашагал дальше. Он пытался идти, как Гарька, уверенной походкой, но тень на дороге горбилась и раскачивалась, как у пьяного. А состояние было — забейся подальше в тайгу и не показывайся людям на глаза.

Кому теперь что докажешь? Те оттолкнули его к Гарьке, а этот отбросил назад.

И в результате Женька Солонцов оказался между разных убеждений, не имея твердого своего. Только страстное желание помочь Игорю и его матери было у него.

Женя обвел взглядом Горбач, отыскивая тюрьму. Огоньки над тюремным забором весело пятнили снежную целину. Под покрытием этих огней терзался сейчас Игорь. Он ходил, наверное, из угла в угол камеры и думал до мути в глазах. Думал, что друзья не подведут. Он дал направление защите своей исповедью. С полуслова же научились отгадывать мысли, настроение. Был случай, когда Женя пришел на лекции, выпив лишь кипяток. Так получилось, что отцу задержали зарплату, и мать перешла на пайки. А ребятне эти пайки на зубок. И когда Женя сел за свой обед, братишки и сестренка обступили его. «Я ливерку люблю больше всего!» — сказал младший, Юрка. «А я картошечки хочу», — сообщила Маринка, притираясь к Жене кудлатой головкой. «А хлеб так сытнее всего, — сказал баском Никитка. — Солдат от хлеба здоровый!»

Пришлось отдать малышне и хлеб, и весь обед. С томливым ощущением в желудке Женя пошел на лекции. И уже на второй перестал писать, тупо глядел на лектора и думал, у кого бы на перемене занять рублишко. Стыдно было обращаться иркутянину к иногородним. Борис Петрович выручал общежитских, Игоря и Слона. Им оставалось до стипендии три дня.

Но просить у ребят, которые жили сами на хлебе и чае «Белые ночи», мог только последний дубина. И Женя решил, что упадет, но не попросит. И он не поднялся, как все, на захлебистую трель звонка. Темные пузырьки роились перед глазами. Женя лениво следил, как лопаются эти пузырьки, а новые всплывают на их место. И удивлялся еще, как обостряется обоняние у голодного человека. Буфет был в конце коридора, а запах горячих пончиков с ливером доносило в актовый зал. Может быть, этот запах опошлял старинную обстановку зала бывшего дворянского собрания, но Женю он оживил и заставил встряхнуться. И в это время коридорный сквозняк донес прямо-таки жаркий дух теста, пропитанного маслом.

Женя повернул нос на эту приманку и увидел Игоря. Редкий Знак нес что-то обжигающее руки в промасленной бумаге и бутылку «Крем-соды».

«Хватай! — приказал он Жене, опуская на стол ношу. — Заправляться будем».

В бумаге оказалось три пончика, благоухающих и сочных.

«Да я обедал!» — пробовал отбиться Женя, глотая слюну.

«Брось темнить! — хмыкнул Игорь. — Посмотри на себя, в какую мумию превратился!»

«У тебя же последняя трешка!» — простонал Женя.

«Проживем», — отмахнулся Игорь и сунул пончик в руку Жене. Сам отпил из горлышка крем-соды, потом дал Жене запить огнистую начинку. А проглотив свой пончик, третий разломил поровну. На двоих голодных парней этот пай был как быку горошина. Но странное дело: стеклянные бусины перестали скакать перед глазами, на душе потеплело, и оба начали болтать какую-то веселую чепуху. Тогда Женя открыл, что такое кусок, разделенный с другом!