Весь следующий день он провел в номере. Нужно было позво­нить Ирине Сергеевне, и не мог заставить себя. Встречаться с Сашей тоже не хотелось. Все же вечером он спустился в холл. Саша смотре­ла телевизор, и он заговорил с ней. Она отвечала холодно. Он пони­мал, что холодность ее намеренная, и понимал, откуда она. Предло­жил пойти куда-нибудь. Саша покачала головой и сказала почти тор­жественно: «Нам не нужно больше встречаться». Он спросил: «По­чему?»— «Потому что зачем вам это нужно? — Саша внимательно по­смотрела.— К чему это?» — «Так ведь интереснее, чем сидеть перед телевизором».— «Нет»,— снова замотала она головой. «Жаль»,— ска­зал Юшков и ушел. Ему и вправду стало досадно. Кроме того, ему предпочли телевизор,— это уж было слишком. Сидел у себя в номере, смотрел подряд все передачи и злился на Сашу.

Он удивился, увидев ее утром в холле. Она ждала его. Поднялась, храбро улыбаясь, Покраснела. «Вы идете сегодня на комбинат?.. Я хотела с вами пойти...» Улыбка стала жалкой, поскольку Юшков мол­чал, не помогал ей. А у него злое любопытство было: из-за чего она унижается? Сталь ей нужна? Отомстив ей за вчерашнее долгим мол­чанием, он спросил: «А что вам нужно на комбинате?» — «Я не знаю,— сказала она.— Что-то же нужно делать».— «Ничего не нужно делать. Ждите».

Он шел завтракать, и она попросила подождать, убежала к себе и вернулась в пальто и платке. Завтракали они около вокзала. «Вы вчера так неожиданно пригласили меня... Вы не сердитесь? — Она видела, что он отчужден.— Я вам потом объясню... Я не могу отно­ситься к этому так, как вы...» — «К чему относиться?» — «Я потом объясню...» Он не спросил, когда это — потом. Она сама заговорила: «Невестка моя как-то пошла в кино с одноклассником. Брат ничего такого и не видел, а папа так рассердился... Такую женщину, говорит, повесить надо... Я не могу с этим не считаться...»

Они вернулись в гостиницу. Поколебавшись, Саша вошла в но­мер Юшкова. Потом она, расстегнув пальто, сидела в кресле, а он целовал ее, гладил волосы, и снова целовал, и говорил, что любит, и высвобождал от рукавов пальто ее руки, обнимал, а она время от времени говорила: «Ужас, что я вам позволяю... Ох, до чего мы до­шли...— Потом вырвалась и сказала решительно:— Я сейчас же от вас уйду». Он уговорил ее сесть. «А вы сядьте на кровать»,— прика­зала она.

Он сидел и думал, что же ей надо и почему она не уходит. Нако­нец она заговорила. В голосе появилась назидательность: «Я вот у мужа всегда спрашиваю. Он вот говорит, люблю. А я говорю: за что? Если любишь, ты же можешь объяснить, за что. Я ведь всегда могу объяснить!» Ждала ответа. Юшкову не хотелось смеяться. Он одно лишь отметил: она уже не произносит «Сережа», только «муж». Спросил: «Ну и что он отвечает?» — «Он говорит, я не могу объяс­нить»,— «Мне плохо без вас»,— сказал Юшков. «Вы вчера днем что делали?» — спросила Саша. Вчера днем он лежал на кровати и никого не хотел видеть. Наверно, в это время она ждала его, была уверена, что он будет ее искать, и его отсутствие показалось ей чуть ли не предательством. «Не помню»,— сказал он. Она сказала: «Вы вчера показались мне таким равнодушным...»

Вот отчего она решила войти к нему. Надела пальто, поправила волосы, подошла к двери и прислушалась. Постояла, собираясь с ду­хом, возвращая на лицо выражение холодной отстраненности, то единственное, которое Юшкову нравилось в ней. Решилась, поверну­ла ручку и осторожно вышла в пустой коридор.

Юшков лег на кровать, обдумывая, не вел ли он себя слишком глупо и не выглядел ли смешно. Успокоив себя на этот счет, он стал думать о Саше. Думалось о ней с улыбкой и тепло.

Перед обедом постучали в дверь, и не успел Юшков ответить и спустить ноги с кровати, как вошла Саша. Села в кресло. Теребила на груди концы пухового платка. «Мы с девочками собираемся сего­дня в кино, я зашла вас пригласить. Вот... На восемь часов». Юшков согласился, а она не торопилась уходить. Она больше не называла мужа по имени. В кино они никогда не ходят — он говорит, зачем же телевизор покупали, если в кино ходить. Приезжали к ним артисты, тоже не пошла — болел Илюша. Предложили как-то путевку в Крым, уже и купальник купила, так тут Танька заболела. «Он из троих только Таньку любит».— «Пьет?» — спросил Юшков. Саша подума­ла, ответила: «Нет, он не пьет. Не больше других. Ему совсем нельзя пить».— «Болеет?» — «Ну что вы, он очень здоровый!» Перед ним сидел ребенок. Именно та девочка, которую он увидел впервые в холле, когда они с Тамарой подошли к ней. Трое детей, тридцать лет — это ничего не значило. Тридцать лет заполнились возней с детьми. Сна­чала с братьями, потом с сыном и дочерьми. Кроме этого, у нее ни­чего не было.

«...он жадный. Я, говорит, столько приношу, куда ты все деваешь? Конечно, у нас есть немного на книжке... Однажды я поехала в Вор­куту, попросила снять двести пятьдесят рублей, пальто мне надо бы­ло и сапоги. Ничего не достала, и... не знаю, может, вытащили, может, выронила в автобусе... Прихожу, а он... Ты, говорит, их прогуляла... и...» Замолчала.

Глаза были сухими. Их высушил давний гнев, которому она не позволяла никогда завладеть собой, не давала ходу, и вот спустя годы он вырвался наружу. Она смотрела мимо Юшкова в стену, где над кроватью висел под стеклом эстамп, березки и речка под облач­ным небом. «...мама и папа не знают ничего, я им не рассказывала... И еще раз было...» Юшков гладил ее руки. Они были красные, с ко­роткими пальцами, с очень маленькими некрасивыми ногтями. Саша спохватилась: «У него есть и другие качества: когда я болею, он меня жалеет. А я, когда он болеет, всегда злюсь: тут эти трое, так еще он».— «Сил не хватает»,— сказал Юшков. Она кивнула: «Да, наверно». Помолчали. «Все в жизни бывает»,— сказал Юшков. Саша кивнула. Что-то еще хотела рассказать и раздумала. Виновато посмот­рела: наскучила ему? «А ваша жена... кем работает?» — «Она инже­нер»,— сказал Юшков. «Я пойду»,— сказала Саша, высвобождая руки, уязвленная тем его семейным благополучием, которое представилось ей. И вдруг вздохнула, махнула безнадежно рукой: «Я теперь буду вас сравнивать...»

Ей нужно было к родителям, и она ушла, оставив у Юшкова смутное чувство, что он вел себя не так предприимчиво, как надо бы мужчине под сорок лет. В ресторане он сел за свободный столик. Крупная блондинка села напротив, все пыталась завязать разговор: то в меню ей что-то непонятно было, то интересовалась, долго ли тут принято ждать заказанное. С ней было бы просто поладить, и Юшков упрекал себя в том, что его тянет не к ней, а к Саше. Неужели потому, что в Саше привиделось неблагополучие? Именно эту тягу к тем, кто нуждался в покровительстве, он не любил в матери. Но у матери бы­ло другое. Она жила, переполненная собой, своими мыслями, чувст­вами и воспоминаниями, все это плотным прозрачным панцирем от­деляло ее от мира, панцирь твердел с годами, сжимался вокруг нее, и она старалась высвободиться, разрушить плотный купол общением с людьми. Она была молодец, и жить ей было интересно.

Он не забыл, что приглашен в кино, но идти с тремя женщинами и развлекать их не хотелось, и он остался в номере. Лежал на кровати, смотрел телевизор. Не поднялся и ради ужина. Часов в десять Саша пришла. Вгляделась, спросила: «Вы не заболели? Я должна извиниться. Мы собирались с вами в кино, а я задержалась у мамы... Вы меня ждали?» Видно было, что она лжет. Нигде она не задерживалась, ждала его, а теперь, растерянная, выясняет, что же с ним случилось такое, отчего он не пришел, и надеется, что причины для этого были веские. Юшков запер дверь и погасил свет. Мертвенный блеск экрана освещал кровать. Выступали фигуристы, звучала музыка, диктор объ­являл оценки. «Юра, что вы делаете, я не для этого пришла»,— бормо­тала Саша, и он любил ее и не помнил себя... Наверно, ей не было хорошо так, как ему. Притихла, смотрела в стену. «Я люблю тебя»,— сказал Юшков. Саша натянула платье и легла щекой на подушку, закрыв глаза. Юшков гладил ее волосы. «Я немного полежу так». «Тебе плохо?» — спросил он. Она сказала: «Нет». «Нам будет лучше,— говорил он,— я знаю. Мы привыкнем друг к другу. Мы оба слишком нервные. Нам будет очень хорошо». «Мне хорошо с вами,— сказала она. Открыла глаза.— А вы не ждали меня внизу полвосьмого?» «Я ждал тебя здесь»,— солгал он. Она удивилась: «Здесь?.. А-а...» «Ты не веришь, что я тебя люблю?» «Не знаю. Наверно, если бы я сама...» «Да, если бы ты любила, ты бы верила». «Нет, почему же... я...» — недоговорила. Подошла к двери, прислушалась. Юшков стоял рядом. Обнял ее. Она возмутилась: «Юра, что же вы! Мне сейчас выходить!» Он не сразу понял, в чем дело: она была уверена, что все ее чувства заметны на ее лице. Она выходила к людям, как актриса на сцену — собрав всю свою волю, контролируя мышцы лица.

«Мы не должны больше видеться». Вот о чем она думала, когда лежала щекой на подушке.

Проснулся он с мыслями о ней и ужаснулся, как мало у них вре­мени. Завтра пойдет сталь, еще два дня — и разъедутся. Гостиница спала. Он открыл дверь в коридор и, сидя в кресле, ждал, когда нач­нут подниматься. В семь часов захлопали двери, застучали женские каблуки, зашаркали тапочки. Он ждал до восьми и постучал в дверь Саши. Открыла растрепанная незнакомая женщина. Сказала, что Саша ушла. Наверно, на комбинат. Он обиделся: могла бы и подождать его.