Комната ее оказалась рядом. Тамара открыла и, увидев Юшкова, вытаращила глаза: «Вы откуда здесь?» Она стояла в халатике — выскочила прямо из постели. На двух других кроватях спали женщи­ны. Юшков спросил: «Ты еще не вставала сегодня или уже легла?» Был седьмой час вечера. «А что еще здесь делать? — хмуро ответила Тамара.— Так меня что, отзывают?» В дверь тянуло сквозняком. Две женские головы приподнялись над подушками, повернулись к Юш­кову. «Сначала ты мне все расскажи»,— сказал он.

Они пошли в его номер. Нового Тамара ничего не рассказала. Она тут десять дней. Стали нет. Хром будут варить через две недели, и то неизвестно, кому он достанется. Юшков передал слова Чеблакова: если не отправят сталь через неделю — завод остановится. Тамара по­качала головой: «Если б хоть варили, а то вообще не варят... Впрочем, вы-то, может, и достанете...» — «Ты к Борзунову ходила?» — «И к Бор­зунову и Ирине Сергеевне вашей надоедала — что я им? Тут и не такие, как я, ходят... Однако номер у вас — ополоуметь... Курить здесь нель­зя?» — «Кури.— Юшков придвинул пепельницу.— И все десять дней, что ты здесь, хром не варили?» — «Я ж говорю. Значит, мне домой?» — «Не вдвоем же тут сидеть,— сказал Юшков.— Да и тебе, наверно, на­доело».— «Мне и дома надоело,— сказала она.— Что ж, завтра утром полечу».— «И чем же ты тут занимаешься?» — «Спим целыми днями с девочками». На ее щеке еще не разошлись наспанные рубцы от подушки. Она выжидающе посматривала. Юшков спросил: «Ужи­наешь в ресторане?» - «Откуда? — сказала она.— Денег нет. Мы с де­вочками в номере. У нас чайник. Хотите с нами?» «Пойдем в ресторан. Я приглашаю». «Ладно,— охотно согласилась Тамара.— Только дево­чек предупрежу».

Она переоделась и подкрасила губы. Он подумал, что у некраси­вых людей все перемены ведут к худшему. Потому что приходится привыкать заново. Уж очень она была худая. Он спросил: «А девочки твои не идут с нами?» — «Что вы! Не так воспитаны»,— хмыкнула Тама­ра. В холле по-прежнему томилась очередь. Кое-кто перекусывал, сидя на чемодане. «На ночь всем поставят раскладушки,— сказала Тамара.— С каждым годом все больше и больше приезжих». У дверей ресторана Юшков взял ее под руку.

Играла радиола. Шумели за столиками. Один столик оказался свободным. Тамара села спиной к залу. Это Юшкову понравилось. Они заказали салаты и шашлыки. «Тут мы с тобой познакомились,— вспом­нил Юшков.— Хорошее было время». «Разве? — Тамара удивилась.— Не помню ничего хорошего. Всем почему-то прошлое хорошо».— «А тебе?» — «Мне нет... Я думала, вы поторопитесь звонить Ирине Серге­евне. Или уже звонили?» — «Нет, не звонил. Лучше я с тобой побу­ду».— «Ну-ну,— сказала она.— Ирину Сергеевну не узнаете».— «По­правилась?» — «Не то слово».— «Завидуешь небось»,— безразлично сказал он, хоть и неприятно стало от ее слов.

Он высмотрел в зале знакомую худую фигуру. У эстрады боком к нему сидел бригадир Володя. Уже захмелел, но до роковой дозы, с которой начиналась его агрессивность, было далеко. Рыхлый блондин, собеседник Володи, рассказывал что-то, наваливался на стол, а Воло­дя опустил острый подбородок на грудь и думал о своем или же ждал своей очереди рассказывать. Давняя неприязнь к нему проснулась в Юшкове.

Тамара поглядела через плечо, что его заинтересовало. «Кто это?» — «Что ж ты тут делала десять дней? Самого нужного человека не знаешь».— «Я ж сказала: спала. Почему вы так интересуетесь, что я тут делала?» — «Потому что ты пробыла десять дней, а мне осталась неделя».— «Вы-то при чем? Какое отношение отдел кооперации имеет к Черепановску?» Заказ все не несли. Юшков открыл воду, налил в бокалы, Тамара вспомнила: «Содвиньте бокалы, поручик Голицын, корнет Оболенский, налейте вина». Это была песня Белана. «Ему дали десять лет,— сказал Юшков.— Ты в курсе?» — «Нет». Ничего не появи­лось на ее лице, только плотнее сжался рот и резче обозначились скулы. «Он хотел жениться на тебе». Она ждала продолжения. «Пом­нишь, на даче? Он сам не свой был. Говорил, что женится, если ты согласишься».— «Конечно,— сказала она.— Если у него что не получа­лось, он всегда на стенку лез».— «Он тебе не предлагал?» — «Жениться? Нет, как-то удержался».— «А если бы предложил?» — «Юрий Михайло­вич,— сказала Тамара.— Что мы все обо мне да обо мне? Со мной все ясно».— «Мне кажется, если бы ты захотела, ты бы могла выйти за него замуж».— «Как же я могла бы, когда у него есть жена?» — «Он же развелся». Она странно посмотрела, замолчала.

Принесли салаты и водку. Тамара выпила одним духом, Потяну­лась к сумочке, «Тут курить нельзя»,— предупредил Юшков. Она сказала: «Если б я очень хотела, я как-нибудь устроила бы свою судь­бу». «Конечно,— поторопился кивнуть Юшков.— Куда тебе спешить».

Володя смотрел на него, силясь вспомнить. Узнал. Опустил голову да грудь, решая, заметить или не заметить. Решил заметить. Поднял­ся, шатаясь, пошел между столиками: «Юра? Юра, друг...» Тряс руку. Сел рядом. «Юра, скажи, что тебе надо. Володя все для тебя сделает. Помнишь, как мы...— Он явно не знал сам, что надо помнить, но ему казалось, что помнить есть что.— Анекдот про апельсины, помнишь, ты мне рассказывал?» «Отличный анекдот»,— улыбаясь, кивнул Юш­ков. Никогда он не рассказывал Володе анекдоты. Тот путал его с кем-то. «Отличный, Юра, анекдот».— «Выпей с нами». Юшков поискал гла­зами официантку, чтобы заказать для Володи. Тот прижал руку к впа­лой груди: «Извини, Юра. Не могу. Полная кондиция. Будет перебор. Не могу».— «Обижаешь».—«Я? Тебя? Юра! Если что надо...» Поднялся, пятился. Блондин за его столиком ревниво поглядывал. Володя вер­нулся к нему.

«Старый друг»,— усмехнувшись, объяснил Юшков Тамаре. Она поникла отчего-то. «Как мне это все надоело, Юрий Михайлович». Он удивился, что она не ждет продолжения о Белане. Неужели и для нее тот перестал существовать? Спросил: «Что тебе надоело?» — «Все. Смертельно».— «Ребенка заведи».— «Не заводится,— усмехнулась сер­дито.— Я могла выйти за Толю. Но у него ж сын маленький! А выйти за него было — раз плюнуть! Он самолюбивый! Поэтому и меня добивался. Я таких не люблю... Вы, между прочим, такой же, как он. Живете только для самолюбия».— «Значит, и меня ты не любишь?» — «Не люблю»,— сказала она просто. А ему-то казалось, что-то было. И Наташа так думала. «Раньше вы мне нравились,— сказала Тамара.— А потом я вас поняла... А может, вы изменились». «Может быть,— сказал он.— Я не заспиртованный». Тамара смотрела в глаза, а слов его не слышала. «Я вам признаюсь. Борзунов дал мне сталь. Один ва­гон. Я его от дала».— «Как отдала?!» — не понял Юшков. Она посмотре­ла. «Только вы меня не выдавайте. А впрочем, как хотите. Ну их к черту. Так получилось. Девочке одной отдала. Она вчера уехала. Ей очень нужно было». «Ну-у,— протянул Юшков,— ты сама себя пере­плюнула. Такое я впервые слышу. Что это, твоя собственная сталь?» — «Я вас очень подвела, да?» — «Может, и подвела».— «Хорошая такая девчонка оказалась. И чуть не спуталась с подонком. Ей нельзя было тут оставаться».

Принесли шашлыки. «Ладно,— сказал Юшков.— Что было, то бы­ло. Забудем об этом». Подумал: не такой уж он самолюбивый, нисколь­ко не сердится на нее за все ее признания. Не более самолюбивый, чем она. «Заказать еще что-нибудь?» «Нет»,— сказала она. Он тянул время. Выйдут они из ресторана; что ему делать? И ей, видимо, осто­чертело убивать время с «девочками», с ним все же было веселее. Они потанцевали, вернулись за столик, заказали вино. Она раскрасне­лась. «Вы не сердитесь на меня? Я вам лишнего наговорила. Не про сталь...» — «Что ж сердиться, ты права».— «А почему вы же­нились на дочке Хохлова?» — «Не потому, что она его дочь».— «Чест­но?»— «Слушай,— сказал он.— Я ведь, в конце концов, умею оби­жаться».— «Вы любите жену?» — «Ну, знаешь, ты... Да».

Тамара посмотрела недоверчиво. «Неужели она права?» — поду­мал он. Хорошо хоть промолчала. Теперь она села так, чтобы видеть танцующих. Глаза ожили, заблестели, часто останавливались на нем. «Хочешь танцевать?» — спросил Юшков. Обрадованно кивнула: «Ужа­сно люблю танцевать». Он позавидовал. Для него ценным бывало лишь то, что каким-нибудь образом обеспечивало будущее, а ей хватало минутного, в сущности — чепухи. «Потанцуем?» Их столик был у са­мого окна. На стеклах намерз лед, свисал на раму сосульками. За ним слегка подсвечивала темноту красная неоновая вывеска «Метал­лург».

Когда вышли из ресторана, очередь к администраторше исчезла. В креслах перед телевизором сидели несколько человек. Две жен­щины воровато разглядывали Юшкова. Это были «девочки» Тамары. Одна в тусклой красной кофте, краснолицая, некрасивая и немолодая, а другая лет тридцати, в белом платочке поверх теплого платья. Спо­койное ее лицо понравилось Юшкову. Тамара подсела к ней на кра­ешек кресла, а Юшков ушел спать. Прошлую ночь он не спал и потому заснул сразу.

Тамара сказала правду: Ирина Сергеевна располнела, лицо стало одутловатым и казалось незнакомым. «Вот неожиданность! — сказала она.— Юра, откуда вы?» Юшков рассказал, за чем приехал. По его рассказу вышло, что он решил воспользоваться случаем, чтобы пови­даться. «Вы совсем не изменились, Юра. А я ужасно»,— жалобно ска­зала Ирина Сергеевна и взглянула: а вдруг Юшкову так не показалось, вдруг не ужасно? Он солгал: «Вам идет».— «Ох, что вы,— вздохнула она.— Это у меня после родов. У меня сын родился, да».— «Поздрав­ляю,— промямлил Юшков.— Сколько ему?» — «Год уже».— «Поздрав­ляю». Он не решился продолжать вопросы, боялся попасть впросак. Ирина Сергеевна поторопилась заговорить о деле: хром должны ва­рить через две недели. «Это для меня гибель»,— сказал Юшков. Ирина Сергеевна посочувствовала, подумала и решила: «Знаете что? Пойдем­те к Борзунову». В коридоре Юшков спросил о сыне. Она оживилась, увлеклась рассказом, какой у нее забавный малыш, и обоим стало легче друг с другом, оба успокоились оттого, что прошлое ничего не потребовало от них, что хорошо вот так рассказывать друг другу о се­мейных заботах.