Веер в руках Флай сломался, и она швырнула хрупкие дощечки на пол.

– Ты должна понимать простые вещи! После того, как Аэола подчинилась царству Фроуэро, мудрые правители и почитатели Уурта Темноогненого восстановили древние алтари и забытые обряды!

– Да уж - кто этого не знает, - проронила Сашиа.
– Древнюю веру темного народа болот и суеверие о сынах Запада - а не древние алтари Сокола Оживителя возродили фроуэрцы! Земля пропитана на локоть кровью несогласных...

– Не перебивай, дева Шу-эна! Твое счастье, что ты еще ею остаешься! Иначе выпороли бы тебя, как батрачку!

– Не сомневаюсь, - сказала Сашиа.
– Поэтому я и не хочу становиться батрачкой Уурта. А слово девы Всесветлого - сильнее хоровода Уурта. И обет Башни девы Всесветлого - сильнее темного огня.

– Дура! Ты примешь посвящение всесильного Уурта, и у тебя будет гораздо больше прав, чем сейчас!
– взвизгнула Флай.- И жить будешь в веселье и роскоши!

– Да уж, меньше прав у меня и быть не может - меня продали сюда, как рабыню, заперли и заставили вышивать день и ночь. А храмовое веселье - не для меня. Веселитесь вы так, если хотите. По мне, это гнусно.

– Гнусно? Вот отдадим тебя в жены рабу, тогда ты узнаешь, что гнусно.

– Я посвящена Всесветлому. Вы не можете этого сделать.

– Шу-эн Всесветлый, бог аэольцев, не помог им... нам...- быстро поправила оговорку Флай - в битве с фроуэрцами при Ли-Тиоэй. Силен Уурт Темноогненный!- с жаром воскликнула она, хлопнув ладонями - как при молитве Уурту, и продолжила: - Шу-эн годиться только для того, чтобы отвозить души умерших на своей ладье за горизонт. Даже его полуденное сияние - лишь отражение силы темного огня Уурта. По всей Аэоле, кроме столицы, Тэ-ана, алтари Шу-эна уже обращены в алтари Уурта. Он - выше солнца, он - сильнее солнца и всего, что сияет. Все сияющее берет начало из тьмы!

– Не сияние ли прогоняет тьму?

Сашиа выпрямилась, держа в руках пояс, на котором, раскинув крылья, кричал петух, приветствуя восход. В его оперении сплетались красная и золотая нити.

+++

Вода, темная вода покрывала его с головой - откуда взялась она, вода, в которую никогда не проникало солнце? Она сдавливала грудь - тяжелая, как земля, в которой погребают мертвых.

Он вырывался из ее объятий, задыхаясь и боясь сделать смертельный вдох мертвого, плотного и соленого, вещества, проникающего в ноздри, уши, глаза.

Он понял, что это и зовется "смерть". Ужас, холодный и темный, как океан, охватил его сердце.

Оно стучало - и угасающее сознание его еще слышало этот стук...

Вдруг откуда-то извне в его грудь что-то ударило - сильно, но не больно - словно кто-то стучался в дверь. Один раз, потом - еще и еще.

Мокрая спина оказалась под его грудью, и его неудержимо повлекло на поверхность. Он открыл глаза и увидел звезды, соединенные в странные очертания непривычных созвездий. Не было больше ни цветущих берегов весенней реки, ни лодки, ни веселых товарищей. Лишь океан п ростирался во все стороны - и в глубь.

Но от смертоносной глубины океана его теперь отделяло сильное тело дельфина.

– Хороший мой, родной, - проговорил человек.
– Пришел и спас! Как ты узнал?

Он закашлялся, выплевывая мертвую соленую воду.

Дельфин слегка повернул голову и посмотрел на человека умными лучистыми глазами. Потом он снова упрямо поплыл на восток, неся человека на своей спине к маяку среди скал.

Смотрящий со скалы.

Утро еще не наступило. В долинах, словно нерастаявший снег, лежала рыхлая дымка тумана. Человек, стоявший на широком выступе серой скалы, простирал к востоку руки. Он ждал рассвета. Его длинная белая рубаха, схваченная по бедрам поясом с искусной вышивкой, головная повязка и свободно падающие из-под нее на плечи светлые, словно седые, волосы были мокрыми от уходящего в долины предрассветного тумана.

Воздух был прозрачен и недвижим. Пахло влажной глиной и каменной пылью. Фигура с простертыми руками, обращенными к востоку, застыла, слившись со скалой в полумраке последних мгновений ночи.

Наконец, первый солнечный луч прочертил тонкую зеленоватую линию над туманом в долине, а следующий за ним уже золотом вспыхнул на скале и вышивках рубахи и пояса молящегося. Снизу, из долины, повеяло ароматом трав и цветов. Человек смотрел на солнечный диск, поднимающийся над горизонтом. На его молодом, благородном лице с широко расставленными, чуть раскосыми глазами, была печать глубокой сосредоточенности, что делало его старше своих лет. Он не разжимал губ, не произносил слов, но в глазах его был отсвет тревожной мольбы, совершавшейся в глубинах сердца.