— Господь с вами! Я никогда не была у него на даче, и потом, Павел имел хорошие гонорары за выступления. Оркестр давно пользуется популярностью в Европе.

— Никаких гонораров не хватит, чтобы за каких-нибудь три-четыре года обставить дом антиквариатом и содержать молодую любовницу по высокому разряду. На это нужны дополнительные средства.

— Что вы имеете в виду? — Глаза Кретовой, и без того увеличенные выпуклыми очками, округлились.

— Павел Тимофеевич погиб не случайно, его убили.

— Зачем лишний раз напоминать о том, что я, к несчастью, хорошо знаю? — с укором произнесла Кретова, вытирая бегущие по щекам слезы. — Я не понимаю, чего вы добиваетесь!

— Вам ничего не известно, Софья Тимофеевна! Вы знаете только то, что вам сказали в милиции. Но это неправда — вашего брата убил совершенно другой человек. И сделал он это не потому, что был пьян и оскорблен, а потому, что ему велели убить дирижера Кретова.

Алька тут же пожалела о своих словах, потому что старушка вдруг широко хлебнула ртом воздух и стала сползать со стула на пол. Алька испугалась, что она потеряет сознание или ее хватит инфаркт вместе с инсультом. Она подхватила Кретову под руки, осторожно усадила ее обратно, сбегала на кухню, отыскала в шкафу корвалол, накапала в чашку.

Однако Софья Тимофеевна умирать не собиралась, хотя выглядела потрясенной и совсем больной.

— Вы должны мне объяснить ваши слова, — она твердо отодвинула поставленную перед ней чашку, — иначе я стану думать, что вы странная журналистка, заинтересованная вовсе не в том, чтобы написать правдивую и искреннюю статью о Павле, а собирающаяся опорочить моего брата.

— Вы правы, — Алька пододвинула стул, уселась рядом, — я не журналистка. Я скрипачка, просто скрипачка из оркестра Павла Тимофеевича. И я знаю: ему угрожали смертью за то, что он решил свернуть нелегальный бизнес, которым занимался последние годы.

— Это ложь, — неожиданно хладнокровно и спокойно произнесла Кретова. — Как вы можете утверждать такое?

— Софья Тимофеевна, послушайте меня! Да, у меня нет никаких доказательств тому, что я сейчас сказала, но, поверьте, все это правда! Ваш брат боялся человека по прозвищу Флейта. Именно этот человек и вставил в розетку кипятильник. Я прошу вас помочь — вспомните, говорил ли Павел Тимофеевич о своих страхах, делился ли с вами подозрениями, кто может скрываться за этой кличкой? Подумайте хорошенько, может быть, тогда нам удастся разоблачить настоящего убийцу вашего брата и вытащить того, кто в этом не виноват!

Алька перевела дух. Кретова медленно и молча качала головой, на губах ее играла гордая и презрительная улыбка. Она не верила ни одному Алькиному слову, не желала верить в то, что ее брат был мошенником, а не гением.

«Бесполезно, — отстукивало у Альки в голове. — Бесполезно! Все равно что бороться с ветряными мельницами. Неужели можно вот так говорить, кричать, вопить что есть силы — и тебя никто не услышит?»

— Ладно, — она поднялась со стула, — не хотите, как хотите. Я поеду к Зинаиде Ильиничне. Может, она окажется более благоразумной и милосердной.

— Зачем же вы приходили ко мне, позвольте спросить? — надменно поинтересовалась Кретова. — Ведь статью, как я понимаю, вы писать не собираетесь.

— За этим и приходила. — Алька рассеянно поглядела Кретовой через плечо. Альбом был раскрыт как раз в том месте, где была фотография Ленки, ее матери и Кретова. Именно та, что случайно приоткрыла Альке Ленкину тайну, которую та тщательно оберегала от всех.

Алька невольно задержала взгляд на снимке, и Софья Тимофеевна, заметив это, проговорила с неожиданной теплотой:

— Это было хорошее время в жизни Павлика. Он тогда развелся с первой женой, Настей, немного пожил у меня. А потом познакомился с ней. — Старушка указала на снимок. — Шурочка была очень славная женщина, непритязательная, ласковая. Из его женщин она мне нравилась больше всех. Кажется, и любила она его по-настоящему, но Павлик так и не расписался с ней.

Алька молча кивнула и пошла из комнаты.

— А это Лялечка, Шурочкина дочка, — настиг ее у двери голос Кретовой. — Ей здесь, наверное, лет тринадцать. Невероятно способный был ребенок, кончала музыкальную школу сразу по двум специальностям. Позже, кажется, она выбрала скрипку и даже стала музыкантом. Но настоящая ее страсть в детстве была флейта.

Что-то произошло с Алькиной головой. Нечто очень странное. В ней, как в видеоплеере, включенном на длительную перемотку, замелькали быстрые, сменяющие друг друга кадры. В ушах все звучал голос Кретовой, но слова, сказанные ею, имели какой-то другой порядок и повторялись, без конца повторились…

«…Лялечка… талантливый ребенок… по двум специальностям… ее душой была флейта… Лялечка… флейта…»

То, что давно уже было угадано Алькой, пусть смутно, несмело, но угадано, и то, что она с таким яростным упорством гнала из головы, теперь наступало на нее, безжалостно высвечивая в памяти события прошедшего месяца.