Память не подвела. Я нашел улицу, и дом, и парадную с тяжелыми дверями, и квартиру на четвертом этаже с темно-синим ящиком для писем. Я долго не решался нажать на кнопку звонка, несколько раз подносил к ней дрожащий палец и с необоримым смятением опускал руку. А когда гладкая кнопка как бы сама собой все-таки вдавилась в гнездо, я вздрогнул от резкого звона и пожелал себе удачи с таким чувством, будто бросался в огонь.

Глухо щелкнула задвижка, распахнулась дверь.

— Батюшки! Это ты?! Как я рада тебе! Входи же, входи.

Пальто я снимал поспешно, стараясь скрыть от внимательных глаз Анны Андреевны драную подкладку. Правда, мой мешковатый костюмчик с глубокими вмятинами на плечах, со сморщенными отворотами был не лучше пальто. Хорошо, что в прихожей горел неяркий свет. Совсем не таким я мечтал предстать перед учительницей, я хотел бы прийти к ней видным, преуспевающим мужчиной, прийти с букетом цветов, с большой коробкой конфет, с добрыми, пусть даже чуть-чуть хвастливыми вестями о себе.

Но теперь хвастаться было нечем, и вместо коробки конфет с цветами я принес свою беду, смущение и голод. Мне очень хотелось есть, сегодня я даже не пообедал как следует.

— До чего же ты вытянулся, — удивилась Анна Андреевна. — Стал уже взрослым парнем. На улице я бы тебя и не узнала.

— А я бы вас где угодно узнал. Вы совсем не изменились, — сказал я с горячностью. Анна Андреевна улыбнулась благодарно и недоверчиво, как улыбаются комплименту.

— Ну что ты, я постарела, — призналась она.

Учительница и в самом деле постарела, поблекла. Черты лица стали более острыми, глаза смотрели устало, без прежнего юного блеска, шея как будто вытянулась, а волосы, светлые, густые и вьющиеся волосы, лежали теперь на голове беспорядочными куцыми прядками. Анна Андреевна теперь уже не показалась мне, как раньше, высокой, она была вровень со мной, но по-прежнему легкой, тоненькой, так что я теперь свободно мог бы взять ее на руки и без напряжения пронести сколько надо. От этой догадки мне стало легче, погасло смущение. Я посмотрел на мою учительницу доверчиво и покровительственно.

Мы вошли в комнату, присели на диван. Я стал рассказывать Анне Андреевне о случившемся, о своей жизни в лесопарке, обо всех обидах. Каждое новое воспоминание распаляло меня. Я рассказал о том, как много работал, пас коров, перевозил отдыхающих через Неву, опиливал деревья в парке, ел остатки вчерашнего и позавчерашнего супа, носил стыдную одежду. Рассказал о смерти тетушки, и о новой хозяйке нашего дома, и о том, как замахнулся табуреткой на дядю. Мне стыдно было об этом рассказывать, но я решил не утаивать ничего. Я не просто жаловался на свою прошлую жизнь — я требовал внимания и сочувствия. «Каждый поймет меня, — запальчиво думал я. — Не для того я столько терпел, чтобы от всего отказаться». Я спросил:

— Скажите, как мне высудить свою долю наследства? Ну хотя бы на костюм… Я так мечтал о нем. Я же имею полное право…

Анна Андреевна нахмурилась и негромко, но неожиданно жестким голосом ответила:

— Наверное, ты прав. Твой дядя поступил несправедливо. Но имей в виду: если ты будешь судиться с ним, то никогда больше мы с тобой не сможем быть друзьями.

Я был поражен. «Почему? За что?! В чем моя вина?!» — хотелось крикнуть мне, но вдруг я догадался, почему так сурово учительница отнеслась к моему желанию высудить свой костюм. Догадался так же, как в детдоме, когда Клешня провел при всех по моему лицу грязными пальцами и Анна Андреевна спросила у него, что это такое.

Учительница заметила мое смущение, приблизилась и коротким взмахом руки растрепала мне волосы.

— А ты не изменился, — сердечно сказала она. — Вытянулся, возмужал, но не изменился. Я о тебе часто вспоминала. Сестра тоже обрадуется такому гостю.

Я хотел спросить учительницу об ее отце, но увидел над пианино фотографию строгого благообразного старичка в траурной рамке.

— Да, — с нелегким вздохом сказала Анна Андреевна, поймав мой взгляд, — это случилось совсем недавно. Мы теперь одни. Сестра и я, — добавила учительница после недолгой паузы. Мне подумалось, что она сказала это не только потому, что у них нет теперь отца.

— Ой, что я, — встрепенулась Анна Андреевна. — Ты, наверное, проголодался. Потерпи еще минутку, вот-вот сестра подойдет. Я вас хорошим ужином угощу, полдня старалась.

Сестра Анны Андреевны пришла утомленная и взволнованная — ей почти весь день пришлось принимать экзамены в музыкальном училище. Как только она увидела меня, стала отчитывать:

— Куда ты запропастился? Я уже хотела обидеться на тебя. Ждем-пождем, а он хоть бы слово в письме.

— Он теперь к нам надолго, — мягко, по-свойски пояснила Анна Андреевна, внося в комнату шипящую сковороду.

— Вот и прекрасно. Завтра я тебя со своими ученицами познакомлю. Сходите вместе в театр, в Филармонию. Да не смущайся, у меня девочки хорошие, а ты уже вполне стал кавалером.

Сестра Анны Андреевны говорила весело, звонко, ее искренняя радость согревала меня. В ее голосе, в манерах, в движении тонких рук было что-то порхающее, непринужденное, как у восторженного подростка.

Наш ужин затянулся допоздна. Я снова рассказал о своей жизни, но не стал говорить о костюме.

Спать я лег на просторном диване, на чистую простыню, под теплое пушистое одеяло. Блаженно и счастливо стал погружаться в сон. Мне показалось, что я все свое детство прожил именно здесь, в этой большой уютной комнате, и что Анна Андреевна на самом деле моя старшая сестра, как я и предполагал еще в детдоме.