Я просто очумел от, такой догадки. Я чуть было не подбежал к Анне Андреевне, едва сдержался и так начал всматриваться в ее лицо, так мне хотелось поймать ее взгляд, что учительница, словно почувствовав это, ненадолго задержалась возле моей кровати и как будто только мне одному сказала:

— А теперь спите. Спокойной вам ночи, мальчики.

Долго еще не могла угомониться наша группа. Смущенного и растерянного от общего внимания Дульщика упросили спеть еще раз новую песню, потом все стали вспоминать довоенное время, загадывали, когда же кончится война и за нами приедут родственники. Но дольше всего говорили о новой учительнице, о ее голосе, манерах, о голубом платье. Я тоже вместе со всеми обсуждал встречу с Анной Андреевной. Говорил с жаром и, всякий раз отстаивая ее достоинства, старался намекнуть на пока еще таинственное и удивительное событие, которое может вскоре произойти. И чем больше я расхваливал учительницу, тем тверже был уверен в своем предположении. «Ну конечно же, она моя сестра — и все узнают об этом».

Я так был взволнован, что потихоньку вышел из комнаты в коридор.

За стеклами светила луна, гортанно и печально кричали невдалеке две птицы. Вскрикнет одна — и сейчас же ей в ответ другая.

Я испугался, повернул назад к двери. И вдруг услышал знакомые ритмичные постукивания колотушки. По широкому двору, по росной траве шел в меховой поддевке сутулый и огромный дядя Матвей. Он шагал медленно, грузно. Из стороны в сторону покачивались длинные уши бараньей шапки.

Мне захотелось выбежать на улицу и рассказать доброму дяде Матвею о своем неожиданном счастье, но около турника я увидел тоненькую фигурку Анны Андреевны и смутился. Решил, что потерплю одну ночь, а завтра сам пойду к ней и признаюсь во всем.

Дульщик

Я стеснялся подойти к Анне Андреевне и рассказать ей о своей догадке, но мне очень хотелось совершить что-нибудь такое, из-за чего она обратила бы на меня особое внимание, как на Дульщика. Ему, правда, от этого стало еще труднее жить в детдоме. Клешня старался унизить его при каждом удобном случае. Он не придирался к нему только при Анне Андреевне. При ней он вообще затихал, становился смирным и послушным. Учительница обращалась к нему негромко, мягко, но никто так не краснел при этом, никто так не рвался поскорей выполнить ее поручение, как он. С ним что-то произошло, а что — я еще не мог понять.

Да и со всеми нами происходило что-то непонятное. Ребята стали рассеянными, мечтательными и в то же время более раздражительными. Сердились друг на друга по каждому пустяку. А особенно всех выводило из себя хотя бы незначительное принижение его достоинств. Стоило сказать совсем обычное «молчи, дурак» или «ладно тебе, криволапый», как обиженный или находил для тебя еще более обидные слова, или лез драться. Даже маленькие, которым не исполнилось и восьми лет, заметно изменились.

Эта перемена, произошедшая со всеми нами, совпала с наступлением лета. Уже давно сошел снег, подсохла земля; уже первые смельчаки «разогрели» воду — выкупались в нашей неширокой, но очень рыбной реке Ик; уже дядя Матвей прошел с плугом все наши подсобные поля и в черные рыхлые борозды мы положили проросшие картофелины; уже около турника были общипаны все листья пресной травки, а ребята давно стреляли из луков, играли в войну на горе возле бани. Заядлые рыболовы уходили теперь чуть ли не на целый день к своим излюбленным местам.

Я не был большим любителем рыбачить, но проводить время на реке всегда интересно. Я часто уходил туда один. Мне нравилось пробираться вдоль обрывистого берега по густому лозняку и орешнику, останавливаться, затаив дыхание, и приглядываться к какой-нибудь смелой птичке, яркой и юркой.

Однажды я медленно пробирался вдоль реки и вдруг в просвете на маленькой поляне возле самого берега увидел Дульщика. Он лежал на животе; его босые грязные ноги были задраны вверх. Он почесывал пятку о пятку и смешно шевелил пальцами. Его голова и почти половина туловища свисали над обрывом. Время от времени Дульщик подергивал свое коротенькое удилище, отводил его то вправо, то влево, что-то негромко бормотал и приглушенно посмеивался.

Под моими ногами хрустнула ветка. Дульщик оглянулся, и я увидел его счастливое озорное лицо. Но счастье и озорство почти сразу же сменились страхом и затаенным раздражением.

— Это я, не бойся.

Услышав мой голос, Дульщик приподнялся и сел, подсунув удилище под ногу. Он, кажется, обрадовался мне. В общем-то, мы ведь неплохо друг к другу относились, только скрывали это.

— Можно с тобой порыбачить? — спросил я.

— А чего, давай, — согласился Дульщик, — тут голавлей полно. Вишь — ходят? — И Дульщик заглянул вниз с обрыва.

Я выбрался из кустов, подсел к краю берега, тоже заглянул в воду. С обрыва в маленькой тихой заводи отчетливо были видны стайки крупной красноперой рыбы. Они то, словно в дреме, едва проплывали над песчаным дном, над затонувшими ветками, то вздрагивали, шарахались в сторону, а потом, успокоившись, опять недвижно повисали в прозрачной воде, слегка пошевеливая золочеными хвостами.

— Хочешь, покажу, как голавли в оглобли заходят? — шепотом спросил у меня Дульщик. — Во, смотри.

Он аккуратно стал опускать крючок с наживкой как раз перед самой голавлиной стаей. Рыбы сначала дернулись в сторону, но сейчас же вернулись обратно, подплыли к крючку, настороженно повертелись перед ним, еще не касаясь червя, а так только губами и чешуей слегка толкаясь в приманку. И вот наконец явился самый крупный, самый старший и смелый голавль, стая расступилась перед ним почтительно и в то же время нетерпеливо юля, мельтеша, выжидая, поигрывая своим веселым раскрашенным опереньем. Голавль подумал, подумал, подплыл вплотную к червю, ткнул его мордой в нашу сторону, к берегу, а потом, будто ему что-то не понравилось, бочком стал отодвигаться от крючка, энергично помахивая хвостиком, но не отворачивал своей широкой морды от приманки. Так он описал полукруг, зайдя к опасному лакомству с другой стороны, уже хвостом к берегу, подобно тому, как лошадь заходит в оглобли.

— Вишь, вишь, как ловко зашел, что конь обученный, — восторженно прошептал Дульщик.

В это время голавль поразмышлял еще секунду и вдруг стремглав рванулся к еде.

— Опа! — яростно и лихо крикнул Дульщик, дернул удилище и выбросил на берег нарядную дергающуюся рыбину.

— Ты здорово ловишь, — сказал я Дульщику, когда мы насаживали на кукан пойманного голавля.

— Их тут тыщу можно наловить, если бы не срывались. Крючок-то самодельный. Я, вишь, ему и бородку сделал, а все равно срывается. Ну, ничего, еще часок посидим, полный кукан будет. Посидим? Ты не бойся, мы на обед не опоздаем. Я знаю, когда надо. Солнце как встанет вон над той сосной, так двенадцать. Посидим еще, а?