— Кто же тебя, Юрка? — участливо спросил я, а сам подумал, что во всем виновато мое предательство.

— Я знаю кто. Я хорошо, хорошо запомню кто. Я еще только мала-мала потерплю.

— Это Клешня, да? — уже пристыженно допытывался я.

— Тебе незачем знать. Ты молчать не умеешь.

Кто же мог побить Юрку? Конечно, эти трое. Больше некому. Они вот и меня привели сюда на расправу. Ну и пусть, пусть я тоже буду ходить с синяком, тогда Юрка простит меня. Но что произошло? Клешня сам поддерживает меня на весу, чтобы я получше разглядел баньку.

Банька теперь была хорошо мне видна: черная, бревенчатая, с короткой трубой, похожей на перевернутое ведро.

— А вот там, за баней, наши бахчи, — сказал мне Кузнечик. — Знаешь, что такое бахчи?

— Не, не знаю.

— Это где арбузы с дынями растут, понял?

— Скоро землю копать пойдем и под бахчи, и под картошку, — недовольно сказал Рыжий.

— Кто пойдет, а кто и позагорает, — заметил Клешня и отстранил меня от окна.

— Тебе-то что? Ты на кухне опять пристроишься, — бросил Кузнечик.

— А ты как думал? Я не чокнутый, чтобы землю с места на место перекидывать.

— Выходит, мы чокнутые, да?

— А то как же, — заухмылялся Клешня.

— Сам ты знаешь кто?.. — запальчиво начал Кузнечик.

— Но, но! — остановил его Клешня, надвигаясь всем телом и поднимая руку с растопыренными пальцами; он провел пятерней по его лицу так же пренебрежительно, как это попытался сделать Юрке. Но Кузнечик не укусил его, как Юрка, он лишь отвернулся и сплюнул.

— Ну ладно, робя, пошли отсюда, — примирительно сказал Клешня. — А то как бы Монашка на обходе нас не застукала.

И мы все медленно начали спускаться по узкой скрипучей лестнице.

Когда разделись и легли, я долго не мог уснуть. Все прислушивался к звонкой колотушке дяди Матвея, к неясному бормотанию на соседней койке, к скрипу кроватей, на которых ворочались ребята, и думал о своей новой жизни. Я не предполагал, что мне предстоит пробыть в детдоме очень долго.

Новая учительница

В абсалямовском детдоме нас, мальчишек и девчонок, жило больше ста человек. Были среди нас русские, татары, чуваши, евреи, армяне. Были и такие, которые не знали, откуда они родом, кто их родители. Многим пришлось увидеть, как горят деревни, как рушатся многоэтажные здания; слышать разрывы бомб и снарядов, скрежет танков и винтовочные выстрелы. Некоторые мальчишки, прежде чем попали в детдом, долго бродяжили, встречались со шпаной, с ворами.

Жили мы все в одном очень длинном здании с узким коридором. Каждой группе отводилась комната, где стояли железные койки, тумбочки, два стола и несколько табуреток. В моей комнате было летом душно, а зимой холодно. В морозную погоду все жались к единственной круглой печке, но не каждому удавалось прислониться или хотя бы дотронуться рукой до тепла — выгодное место бралось с боем, выменивалось на хлеб или еще какую-нибудь ценность. В такие дни все больше молчали, кутаясь в одеяла, и стоило, пусть случайно, кого-нибудь потревожить, как он огрызался и не хотел простить даже шутки. Только заслышав крик дежурного: «В столовую!» — все срывались со своих мест и бежали через двор по тропе к другому длинному зданию. Там находилась кухня, продовольственный склад и зал, где стояли сколоченные из досок столы и скамейки. Все кидались к своим уже постоянным местам. Дежурный воспитатель начинал перекличку и выдавал каждому порцию хлеба — тоненький серый кусочек, чаще всего с крошечным довеском. Довески нам очень нравились, казалось, что с ними доля больше. Потом из раздаточного окна появлялись высокие глиняные миски. От мисок шел пар, хотелось поскорее начинать есть, но надо было ждать, пока суп раздадут всем и послышится команда: «Начинай обед!» От нетерпения ребята постукивали ложками, шпыняли друг друга.

Обед заканчивался быстро. Все возвращались в комнату, и снова холод, оцепенение, раздражительность и чувство голода, пока не приходило время ужина. А потом сон в холодной постели на жестком матрасе под суконным одеялом, натянутым на голову.

По вечерам мы иногда сдвигали койки и начинали рассказывать друг другу сказки, всякие истории и вспоминали, как кто жил до войны. Верили всему. Кто-то говорил, что вместо хлеба он ел шоколад. Верили. Кто-то рассказывал о том, что в их квартире было пятнадцать комнат. Тоже верили.

Я рассказывал, что в Ленинграде нельзя опустить ногу с панели — сразу отдавят, так много там машин. И этому верили. Да и самим рассказчикам казалось, что они говорят правду.

Клешня как-то рассказывал, что его отец самый главный генерал, а ему, Клешне, вернуться домой пока нельзя: воровское прошлое не позволяет. Вот когда после войны всех за все простят, он приедет в свой город, но только к отцу, а не к матери. «Она с хахалем снюхалась, — пренебрежительно говорил Клешня, сплевывая через зубы. — А до войны у нас мировая житуха была». И нам казалось, что у каждого прежде была «мировая житуха».

Приход весны резко изменял всю нашу жизнь. Мы становились как будто бы ошалелыми от терпкого влажного воздуха, напоенного первой зеленью. В погожие дни высыпали на просторный двор, пересеченный тропами: к столовой, к бане, к школе, к медпункту, к шаткому турнику. Он стоял посреди двора — два столбика с погнутым ломом вверху. Двор наполнялся ребячьим гвалтом, возней, играми. Мальчишки и девчонки разъединялись на компании, на стайки друзей, занятых разными забавами: футболом, игрой в «ножички», в «чижа», в лапту.