– Ну и как твой день прошел? – спросила Нора. – Было что-то интересное?

Кевин колебался всего секунду. Он ждал этого вопроса и изначально планировал действовать осторожно, ответить что-нибудь банальное и безобидное – Да так, ничего особенного. Ходил на работу, пришел домой, – а правду приберечь на потом, на какой-то неопределенный момент в будущем, когда он узнает ее чуть лучше и их отношения окрепнут. Однако, когда это случится? Как можно узнать кого-то чуть лучше, если нельзя ответить честно на простой вопрос, особенно о чем-то столь важном?

– Сын звонил сегодня, – сообщил он. – Я с лета о нем ничего не слышал. Очень тревожился за него.

– С ума сойти, – не сразу ответила Нора, но эта короткая заминка не успела перерасти в неловкость. – У него все хорошо?

– По-моему, да. – Кевину хотелось улыбнуться, но он усилием воли сдержал свой порыв. – Его голос мне понравился.

– Где он?

– Не сказал. У мобильного, с которого он звонил, код Вермонта, но это не его телефон. Я так обрадовался, когда услышал его голос.

– Поздравляю, – произнесла она чуть натянуто, стараясь привнести в свою реплику нотки искренней радости.

– Это нормально? – спросил Кевин. – Давай поговорим о чем-то другом, если ты…

– Нормально, – заверила его Нора. – Я рада за тебя.

Кевин решил больше не испытывать удачу.

– А ты как день провела? Чем занималась?

– Ничем особенным, – отвечала она. – Вот брови воском подкорректировала.

– Тебе идет. Аккуратные, красивые.

– Спасибо. – Она тронула свой лоб, кончиком пальца провела над правой бровью, очерченной чуть более выразительно, чем обычно. – Твой сын все еще исповедует тот культ? Который возглавляет святой Уэйн?

– Говорит, завязал с этим. – Кевин посмотрел на толстую свечу в приземистом стеклянном подсвечнике: дрожащее пламя поднималось прямо из лужицы растопленного воска. Его так и подмывало опустить палец в горячую жидкость, дать ей застыть на нем, превращаясь во вторую кожу. – Говорит, может быть, домой вернется, снова пойдет учиться.

– Серьезно?

– Он так сказал. Хотелось бы надеяться, что не передумает.

Нора взяла в руки нож с вилкой и принялась разрезать равиоли – крупную, в виде подушечки с витыми краями.

– Вы были близки? – Она не поднимала глаз от тарелки, разрезая половинки на четвертинки. – Ты и твой сын?

– Мне так казалось. – Кевин удивился, услышав дрожь в своем голосе. – Он был мой малыш. Я всегда так им гордился.

Нора посмотрела на него со странным выражением на лице. Кевин чувствовал, что его рот растягивается, в глазах копится давление.

– Извини. – Он поспешил зажать рот рукой, чтобы заглушить рвущийся наружу всхлип. – Я на секунду.

На улице было градусов десять мороза, но чистый ночной воздух бодрил. Джилл стояла на тротуаре и смотрела на дом Дмитрия, где она регулярно пропадала последние полгода. Это был захудалый коттедж – типичная окраинная коробка с бетонированным крыльцом и венецианским окном по левую сторону от двери. Грязно-бежевый при дневном свете, сейчас дом вообще не имел никакого цвета – так, темный силуэт на еще более темном фоне. Странное чувство меланхолии охватило ее. То же самое она испытывала, когда проходила мимо балетной школы, где она когда-то занималась, или мимо футбольного поля в парке Гринуэй, – словно мир представлял собой музей воспоминаний, коллекцию мест, которые она переросла.

Хорошее было время, подумала Джилл, но лишь для того, чтобы проверить себя, убедиться, что она сама в это верит. Потом она повернулась и зашагала к дому. В полнейшей тиши улицы, в разреженном воздухе ее шаги раздавались как барабанная дробь, звучали достаточно громко – того и гляди, она перебудит всех соседей.

Было еще не очень поздно, но Мейплтон походил на город-призрак – нигде ни пешехода, ни бродячей собаки. Джилл свернула на Виндзор-роуд, напомнив себе, что нельзя терять бдительности и вид у нее должен быть целеустремленный. Пару лет назад она посещала курсы самообороны, и инструктор говорил, что нельзя выглядеть жертвой – это правило номер один. Голову держите высоко, смотрите во все глаза. У окружающих должно создаваться впечатление, что вам известно, куда вы идете, даже если вы сами этого не знаете.

На углу Норт-авеню Джилл остановилась, решая, какой дорогой ей пойти. Отсюда до Ловелл-террас было пятнадцать минут ходу, но, если срезать путь через железнодорожное полотно, до дома она дойдет в два раза быстрее. Будь с ней Эйми, Джилл бы не колебалась – они всегда шли коротким путем, – но в одиночку она никогда так не ходила. Чтобы добраться до железнодорожных путей, нужно было преодолеть пустынный участок дороги, пройти мимо авторемонтных мастерских, Управления общественных работ, предприятий с такими загадочными названиями, как «Синген системы» и «Стандартные ниппельные работы», а потом пролезть в дыру в ограждении из проволочной сетки за стоянкой школьных автобусов. За железной дорогой, после того, как обойдешь сзади «Уолгринс» [112] , попадаешь в более приятный – жилой – район, где много уличных фонарей и деревьев.