Еще одной моей страстью стало вновь вспыхнувшая страсть к собиранию оружия. Но, если раньше я руководствовался скорее эстетическими пристрастиями, то теперь я гораздо больше внимания уделял разного рода нестандартным и экспериментальным вещам. Можно сказать, что я был просто одержим идеей найти абсолютное оружие для сражений с демонами. Мне нужен был совершенный клинок, который моментально стал бы частью меня, будто Дюрандаль в руке Роланда или Бальмунг в руке Зигфрида. Я перепробовал десятки мечей, рапир и сабель всех мастей, но ни с одним не возникло моментального ощущения родства, о котором я так грезил. И вы не сильно ошибетесь, моя дорогая, если скажете, что это был, по большому счету, просто еще один способ заполнить бесконечную пустоту тоски и одиночества, затягивавшую меня все сильнее и сильнее с каждым днем. Наверное, и мой крестовый поход против дьявольских сил был вызван не столько благородными побуждениями и высоким чувством, сколько стремлением иметь хоть какой-то смысл в существовании. Но, конечно же, я никогда не признался бы себе в этом.

Наконец, я нашел оружие, о котором мечтал. Это был несколько странный, но довольно удобно сидящий в руке, гибрид палаша и пистолета. Навершие, в привычном его виде, отсутствовало, а эфес был чуть более массивный, чем обычно, и слегка изогнут на манер пистолетной рукоятки. Руку защищала дужка, как у сабли, но также слегка увеличенного размера, и небольшая чашка в форме раковины с правой стороны гарды. В районе гарды находился и весь спусковой механизм пистолета в привычном его расположении – спусковой крючок снизу, два курка сверху справа и слева от эфеса, соответственно. Клинок был довольно широкий, средней длины, однолезвийный и прямой, слегка сужающийся к острию. По обеим сторонам клинка располагалось по одному стволу небольшой длины и калибра. Таким образом, я мог сделать поочередно два выстрела, при удачном раскладе поразив цель на расстоянии до тридцати шагов, а достаточно массивный клинок был способен выдержать практически любые нагрузки, при этом, давая достаточную свободу маневра даже на ближней дистанции.

Как и все штучные изделия, мой меч был сделан с особым тщанием, рукоять была из дерева ценной породы, гарда украшена позолотой и чеканкой, на клинке же красовалось травление, изображавшее величайших героев рыцарского времени в полном боевом облачении. Позже, по моей просьбе, в рисунок были добавлены еще и священные символы – печать Соломона на левой стороне клинка и распятие на правой, а к тыльной стороне рукояти прикреплена серебряная пластина с печатью архангела Михаила, покровителя ратоборцев и защитника душ умерших, чей образ на германской почве впитал в себя черты Вотана и Зигфрида, связав таким образом языческую и христианскую героическую традицию в единое целое. Также, я заказал довольно большой запас пуль, после чего они были освящены вместе с мечом. Да, я был счастлив! Может, и на небольшое время, но счастлив. Теперь я был полностью подготовлен к встрече с практически любым противником и победы над ним. Если и есть смысл жить вечно, то только ради осознания себя бессмертным героем…

По мере того, как я продвигался в своем расследовании, я все более понимал суть собственной природы и ее ценность. Это не приносило мне особой радости и избавления от тоски, бесконечной, как сама моя жизнь, однако это давало некоторое чувство спокойствия, за счет чего я мог более трезво смотреть на положение вещей. И тем больше я ненавидел и презирал большинство своих собратьев, бесцельно и уныло влачивших свое существование сквозь века. Это чувство возникло у меня гораздо раньше, но тогда оно носило, скорее, эстетическую природу, потому что слишком много было параллелей с противным мне бюргерским обществом, сгубившим меня и Шарлотту. Но, не имея какой-либо цели в жизни и не понимая собственного естества, я не так уж сильно отличался от них, по большому счету. Теперь же мое отвращение было основано на личном опыте познания планов бытия, лежащих далеко за пределами понимания и восприятия среднего разума. Да, открывшийся мне мир был ужасным и противоестественным, но также он был полон поистине бескрайних возможностей. Была ли это гордыня? Возможно. Я никогда не стремился быть праведником.

39

Помимо поисков информации о нужных артефактах, у меня было еще одно направление исследований, также дававшее возможность глубже заглянуть по ту сторону земного бытия. Благодаря Дитеру, я разобрался со своей способностью видеть души умерших – при желании я могу вызывать души самоубийц, находясь либо на месте их смерти, либо на месте захоронения. С прочими мертвецами это почти никогда не работало, но поверьте, счастье мое, мне хватало. Если демоны почти всегда желали моей смерти, то призраки чаще были просто напуганными и отчаявшимися. Многие охотно делились со мной описаниями загробной жизни, жаль только, что эти описания были довольно однообразны, будто сцитированные из описаний дантова ада – тоскливая холодная тьма и постоянное переживание тех эмоций и чувств, которые стали причиной совершения насилия над своим телом. Большая часть духов являлась мне по одному разу и буквально на несколько минут, однако у меня было сильное ощущение, что они очень благодарны мне даже за столь краткий миг спокойствия.

Слушая о страданиях самоубийц, я постоянно размышлял о судьбе Шарлотты. Если мне удастся освободить ее душу от власти демона, какая участь будет ей уготована? Сможет ли она рассчитывать на спасение или будет обречена на не менее страшную участь? Если сатана уже один раз посмеялся и надругался над ее несчастным телом и душой, дозволено ли ему будет сделать это еще раз? Неужели законы мироздания настолько несовершенны, что девушка, отказавшаяся от любви ради исполнения долга дочери перед собственной семьей, приравнена перед Высшим судом к закоренелому грешнику, чья жизнь сама по себе была богохульством? Или Творец специально оставил лазейки в своих законах, чтобы дьяволу и его слугам было позволено творить свои непотребства над душами заблудших праведников? Но какие цели, сохранение какого баланса, или что еще мог преследовать Бог, разрешая такое? Бессчетное множество вопросов появлялось в моей голове, и ни на один нельзя было придумать такого ответа, который бы не породил новых вопросов.

Простому человеку достаточно было смириться с промыслом Божьим и не усложнять себе жизнь поисками правды. Живи праведно, молись о спасении души, искренне кайся в грехах и, возможно, тебя не отдадут на потеху бесам. И, самое главное, не задавай много вопросов – от них появляются сомнения, которые напрямую ведут к грехопадению и гарантируют вечные муки в преисподней. Но я – совсем другое дело. Ценой проклятия и забвения своей бессмертной души, я получил право задавать любые вопросы и сомневаться в чем угодно. Нет, мне не являлись ангелы, передо мной не расступалось море, всего лишь старый добрый faustrecht, право сильного. Я уже потерял все, что только можно было потерять, и это дало мне необходимую силу и свободу выбора. Те же, кто не мог позволить себе пойти наперекор законам Мироздания, могли обрести утешение в своих страданиях только через надежду на прощение и покаяние. Впрочем, некоторым хватало даже этого, чтобы с легкостью распрощаться с жизнью и ввергнуть свою душу в гостеприимные объятия ада.

Среди духов, откликнувшихся на мои призывы, была одна женщина, назовем ее Джульетта. Я уже не помню ее настоящего имени, да оно и не так важно. При жизни она была небогатой горожанкой, которая, однако, не сильно горевала из-за недостатка денег, отсутствия нарядной одежды и покосившихся стенам. Ей повезло выйти замуж за любимого человека, оказавшегося крайне заботливым и трудолюбивым мужем и, в последствии, отцом. У них было трое замечательных детишек, небольшой домик, многое уже переживший, но все еще теплый, сухой и уютный, и главное – они были друг у друга. Нехитрое счастье простого человека. Но однажды все изменилось – однажды муж Джульетты слег с лихорадкой и через две недели мучений умер. Почти все имевшиеся сбережения ушли на лекарства и похороны, и несчастная вдова вместе с детьми оказалась на грани нищеты. Что бы она не делала, какие бы попытки наладить жизнь не предпринимала – всё было бестолку и костлявые пальцы голодной смерти уже вовсю скреблись к ним в окна по ночам.