– Да?

– Мама, я тебя слушаю -отбросив сентиментальности, перешла к делу она.

– О, доченька, у меня проблемы -притворно жалобным писком начала говорить ее мать, но Эрин резко оборвала ее на французском:

– Денег ты не получишь, даже и не думай.

– Ах ты, маленькая змея, нашла себе богатого любовника и забыла о матери?
– закричала та в трубку на родном языке.

– Мама, неужели кроме денег у нас нет ни одной темы?
– устало спросила Эрин.

Ей так хотелось заплкать, поделиться с матерью радостными и ужасными новостями. Послушать ее нежный шепот и слова успокоения, но вместо этого прозвучало ледяное "Нет"

– Вы поссорились?
– участливо поинтересовалась Мэнди.

– Вовсе нет -солгала Эрин, положив трубку на место.

Вряд ли ей кто-нибудь еще позвонит из Парижа, так как последний родитель ясно дал понять, что без денег она не нужна.

Сейчас Эрин желала думать только об одном. О маленькой частицы Симоне внутри нее.

Видимо она лишится этой высокооплачиваемый работы и придется во время беременности покинуть Тоскану и переехать жить к давней школьной подруге, которая часто предлагала ей столь необычную помощь.

– Дорогая, у нас новость для тебя.

Алессио торжественно облокотился о перила лестницы и понимающе улыбался Эрин, качавший головой, знаком моля не рассказывать о беременности.

– Наш Симоне женится, а Эрин -его будущая жена и мать их ребенка -продолжил он, пропуская вперед Симоне, мрачно кивнувшего на недоверчивый взгляд невестки.

Эрин не заметила как осталась наедине с неотразимым мужчиной, смотрящем на нее презрительно и недовольно.

– Как такое могло произойти?
– внезапно сиплым голосом воскликнул Симоне, закрывая двери гостиной.

Эрин едва не задохнулась от нахлынувшей злости:

– Ты считаешь, что виновата я?

– Естественно -удивленно подтвердил итальянец -Я всегда предохрнаяюсь. Слышишь, Эрин, всегда.

Она покраснела и отвела взгляд от его мускулистого торса, обтянутого голубой футболкой. Порыв желания овладел Эрин, чтобы не выдать себя, она присела на край кресла и скрестила руки на коленях.

– Ты знаешь, что эти средства бывают не дают ожидаемого эффекта -прошептала она, не осмеливаясь поднять голову.

– Нет, не знаю -ехидно рявкнул он -За двадцать шесть лет они не разу не подвели меня.

– За сколько?
– выпалила Эрин, прежде чем успела подумать.

– Мне сорок один, крошка и хватит валять дурака, ты об этом знаешь -язвительно осведомил ее он.

Эрик могла поклястя, что ему не больше тридцати. Настолько хорошо он сохранился, а ее отец после сорока осунулся, устал от капризов жены и казался ходячим мертвецом.

Отогнав воспоминания о несчастливом детстве, Эрин приподняла края губ в усмешке.

– И ты готов жениться на мне? – переспросила Эрин, не в силах поверить, что он способен зайти так далеко.

– Нашему ребенку будет все равно, кто мы такие, если мы будем любить его… или ее, – ответил Симоне.

Эрин тронуло и само это заверение, и эта мысль. Он такой ответственный и заботливый, из него получится прекрасный отец; ведь его уже сейчас волнует будущее ребенка. Да, она не слепая, она понимает, что его вовсе не радует женитьба на ней, но он не собирается бросать ее одну, беременную.

– Я не выйду за тебя замуж, Симоне -уперто отрезала Эрин, ожидая яростной реакции и настойчивого натиска итальянца, но вместо всего перечисленного, он печально улыбнулся:

– Я так и предполагал.

Эрин гордо вздернула подбородок и посмотрела в его жгучие черные глаза, где отражалась пелена боли и мучения.

– Помнишь, в больнице ты спросила был ли у меня ребенок -неожиданно заговорил Симоне, рухнув в соседнее кресло -У меня мог бы быть сын, однако его взбалмошная мамаша убила его.

Эрин инстинктивно прижала ладонь к пока еще плоскому животу.

Она в сотый раз восхитилась им. Сколько страданий перенес этот смелый и храбрый мужчина, не показывающий истинных чувств, скрывая их под маской равнодушности.

Он вскочил на ноги и заговорил чуть громче:

– Если ты не выйдешь за меня добровольно, то пожалеешь.

– Ты накажешь меня?
– нахмурившись, пролепетала Эрин, внутренне негодуя. Как легко из открытого и ранимого он превращается в озлобленного мужчину. Она совсем и забыла, что итальянцы не имеют права на показ собственных страданий.