Шрифт:
– Го-о-суда-арь!
– Измен-ни-ки!
– Дай их нам!
– Правду! Правду со-о-твори!
На крики ответа не слышно было. Сквозь отдаленный шум слышался звон колокола из церкви.
Рядом с Сенькой на мельничном полу в старой мучной пыли лежал человек, как и он, богатырского склада, только на голову длиннее Сеньки.
Сенька сосал рог с табаком, сосед его плевался, отмахивался от дыма.
– Ужели тебя, брат Семен, на изгаду не тянет?
– Пошто?
– Поганой сок табун-травы сосешь, а ведомо ли, откель поросла та трава?
– Нет…
– Изошла, чуй, сия трава от могилы блудницы, из соков ее срамного места.
– Брат Кирилл! Хлеб и всякий крин червленой та же таусинной [247] растут из земи унавоженной… Все из праха, и мы тоже прах!
– Эге-е! Чуешь, ревут люди?
– Слышу давно…
– Так ведь нам по сговору на кабаке Аникином быть надо с народом!…
– Не двинусь с места без атамана.
– Чего ж поздает? Струсил, должно?
– Што Таисий не струсил – знаю, а почему поздает, не ведаю…
247
Таусинной – темно-синий.
– Время давно изошло! Не пора атамана ждать, больше не жду!
– Без атамана трудно к делу приступить, он знает, с чего начать.
– Я и без атамана знаю – рука горит, топор под полой, свалю окаянного отступника веры христовой, а там хоть в огонь…
Тяжелый со скрипом половиц старовер встал, золотые нити солнца изломились на его темном кафтане. Он шагнул к выходу.
– Пожди, брат! Не клади зря голову на плаху.
– Когда добуду чужую в царской шапке, свою положу – не дрогну!
Кирилка ушел.
Посасывая рог, Сенька думал: «Таисию не учинилось ли дурна какого? Ранним утром хотел быть, теперь уж много за полдень,…»
Он, куря в легкой прохладе заброшенной мельницы, под неугомонное бормотание воды и далекие шумы стал дремать. От дремоты его разбудил отчаянный рев толпы и выстрелы.
«У народа оружия нет. Бьют по толпе стрельцы!…»
К мельнице бежали люди, они пробирались по плотине и кричали – Сенька в окно видел их ноги.
– Теперь беда! Государь озлился, двинул стрельцов!
– Чего гортань открыл? Спасайсь!
«Да, надо опастись!» – подумал Сенька. Он встал, нашел в углу вход вниз, спустился по лестнице к сухому колесу. Прислонясь спиной к шестерне, сел на бревно, стал глядеть в полуоткрытый на Коломенское ставень.
Теперь твердо решил выждать. Ему вспомнились когда-то сказанные Таисием слова: «Дело гибнет – с народом тогда не тянись! Голова твоя в ином месте гожа будет!»
«Да… опоздали, и Таисия нет! Дело погибло… Недаром старик таскал на Коломну Ульку… Ужели взяли друга в тюрьму?»
Сенька слышал: в ужасе ревел народ, содрогалась земля от топота тысячей ног.
– Батюшко-о!
– Щади-и!
– Смилуйся-а!
– Бей гилевщиков!
– Стрельцы! Великий государь…
– Ука-зал не щади-ить!
Слыша голоса стрелецких начальников, Сенька шагнул к ставне, потрогал ее. «Играючи вышибу, коли што…» Он снял с плеч мешок, вынул из него пистолеты, сунул за ремень рубахи под кафтан. Привесил под полой шестопер, подумал: «Батог оставил где лежал? Найдут, кину его, а не заскочат в мельницу– подымусь, возьму; батог – конец железной… гож…»
Толпа, густая, беспорядочная, ревущая, топталась на дорогу к Москве, за ней гнались конные стрельцы, рубили людей саблями.
Глядя в ставень по Коломенке, Сенька прошептал: «Дурак Кирилка! Никакому богатырю тут подступиться не можно… Жаль мужика, убьют!»
Вновь переходили плотину, осторожные голоса переговаривались:
– Сколь людей утопло в Москве-реке!
– Тыщи, ой, тыщи!
– В Москву кои прибегут – тех расправа ждет!
– Скоро в Москву… Ты пожди меня! Плотина гнилая, гляди! Едино, – как в Москве-реке утопнешь…
– Жду… Чего молыл? Скоро в Москву…
– Скоро туда поспевать – смерть! В полях укроемся… поголодаем луч… О, черт, – в сапог зачерпнул!…
– Бойси! Тут глы-ы-боко…
Когда стихло и смерклось, Сенька, захватив батог, вышел из мельницы. Его преследовала неотступно одна мысль – поискать на ближних улицах села Кирилку. «Лежит где – подберу… Знает, что на мельнице… должен сюда бежать, если цел», – думал гулящий, идя знакомой дорогой в гору к караульному дому. Сенька не опасался, он совсем забыл в шуме и заботах, что Бегичев объезжий, не малый чин Земского двора. Идя в отлогую гору, приостановился, взглянул: из калитки в малиновом распахнутом кафтане выходил Бегичев под руку с попом в синей рясе, с наперсным золоченым крестом на шее. Оба были горазд хмельны. Они завернули на улицу, Сенька шагнул за ними, держась в отдалении.