– Послушай, Уилл, – сказала она. – Давай-ка избавимся от этого.

Говорила она со знанием дела, спокойно и властно.

– Хотелось бы, но я не знаю как, – ответил Уилл, стуча зубами.

– Как? – переспросила девочка. – Так, как это всегда делается. Расскажи мне еще раз о змеях и о том, как ты упал с обрыва.

Уилл покачал головой.

– Не хочу.

– Конечно, не хочешь, – заметила она. – Но тебе обязательно надо это сделать. Послушай, что говорит минах.

– Здесь и теперь, друзья, – продолжала увещевать птица. – Здесь и теперь, друзья.

– А ты не сможешь быть здесь и теперь, пока не избавишься от змей. Говори.

– Нет, не хочу, не хочу. – Он готов был разрыдаться.

– Так ты никогда не освободишься от них. Они будут ползать у тебя в голове. И поделом тебе, – строго добавила Мэри Сароджини.

Уилл попытался унять дрожь, но тело отказывалось повиноваться. Властвовал кто-то другой – злобный и жестокий, – подвергая Уилла унизительным мучениям.

– Вспомни, как бывало, когда ты приходил к маме с ушибом или царапиной, – убеждала девочка. – Что говорила тебе мать?

Мать брала его на руки, приговаривая:

– Бедный малыш; бедный, бедный мой малыш.

– И она так поступала? – Девочка была потрясена. – Но ведь это ужасно! Переживание загоняется вовнутрь! «Бедный малыш», – насмешливо повторила девочка. – Эти слова останутся с тобой. Вместе с несчастьем, о котором они будут напоминать.

Уиллу Фарнеби нечего было ответить. Он лежал молча, сотрясаемый неукротимой дрожью.

– Что ж, если не хочешь сам, я сделаю это за тебя. Слушай, Уилл: там была змея, большая, огромная змея, и ты едва не наступил на нее. Едва не наступил, и так испугался, что потерял равновесие и упал. Скажи теперь это сам – говори!

– Я едва не наступил на нее, – послушно прошептал Уилл, – и потом я... – Он не мог продолжать. – Упал, – выдавил он наконец почти беззвучно.

Все пережитое вернулось: тошнотворный страх, судорожное движение, падение с обрыва и жуткая мысль о том, что это конец.

– Скажи снова.

– Я едва не наступил на нее. И потом... – Уилл услышал собственный всхлип.

– Хорошо, Уилл. Плачь – плачь!

Всхлипы перешли в рыдания. Устыдившись, Уилл стиснул зубы, и рыдания прекратились.

– Не сдерживайся! – воскликнула девочка. – Пусть это из тебя выйдет, если уж так получается. Вспомни змею, Уилл. Вспомни, как ты упал.

Вновь раздались рыдания, и Уилл затрясся еще сильней, чем прежде.

– А теперь опять повтори, что случилось.

– Я видел ее глаза, видел, как она высовывает и снова втягивает язык.

– Да, ты видел ее язык. А что случилось потом?

– Потом я потерял равновесие и упал.

– Повтори это снова, Уилл.

Но он только всхлипывал.

– Повтори, – настаивала девочка.

– Я упал.

– Снова.

Слова эти раздирали ему душу, но он повторил:

– Я упал.

– Снова, Уилл. – Она была неумолима. – Снова.

– Я упал, упал, упал.

Всхлипы постепенно затихали. Говорить стало значительно легче, и воспоминания были уже не столь мучительны.

– Я упал, – повторил он в сотый раз.

– Но не расшибся.

– Да, не расшибся, – согласился он.

– Тогда к чему весь этот переполох?

В голосе ее не было ни злорадства, ни насмешки, ни тени презрения. Она просто, без обиняков, спросила его, надеясь услышать такой же простой незамысловатый ответ.

Верно, к чему этот переполох? Змея его не ужалила, он не сломал себе шею. К тому же, все это случилось вчера. А сегодня вокруг огромные бабочки, птица, призывающая к вниманию, и это странное дитя, которое рассуждает, как голландский дядюшка, хотя похоже на духа-вестника из неведомой мифологии, и, живя в пяти милях от экватора, носит фамилию Макфэйл. Уилл Фарнеби громко рассмеялся.

Девочка захлопала в ладоши и тоже засмеялась. К ним присоединилась птица, которая разразилась демоническим хохотом, наполнившим поляну и эхом отражавшимся от деревьев; казалось, сама вселенная покатывалась со смеху, потешаясь над нелепой шуткой бытия.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

– Рад вашему веселью, – послышался вдруг чей-то низкий голос.

Уилл Фарнеби обернулся: над ним, улыбаясь, склонился маленький сухощавый мужчина в европейском костюме, с черным саквояжем в руке. На вид ему было около шестидесяти. Густые седые волосы выбивались из-под широкополой соломенной шляпы, нос отличался внушительными размерами. Глаза казались невероятно голубыми на смуглом лице.

– Дедушка! – воскликнула Мэри Сароджини. Незнакомец взглянул на девочку.