– Ага, – говорит она, растягивая слово, как ириску. – Кто-то точно был. Только я… я не помню кто.

У меня не возникает ощущения, что она врет. Мало того, у нее розовеют щеки, как если бы от мыслей у нее разболелась голова.

– Не надо себя мучить, – говорю я, и Энджи, похоже, успокаивается.

– Даже не знаю, почему не могу вспомнить, – говорит она.

– Но хоть что-то ты помнишь? Мужчина это был? Или женщина? Какого роста?

– Помню. То есть, наверное, помню. Кажется, это был мужчина. Или все-таки женщина? – Она пожимает плечами. – Извините.

Интересно, у Фрэнка такие же проблемы? Может быть.

– Ты знаешь, кто еще работал здесь в то время?

Я беседую еще с тремя людьми. С двумя женщинами и мужчиной, работающим во дворе. Впрочем, назвать эти беседы продуктивными язык не повернется. Если они что и вспоминают, то противоречат сами себе и друг другу. И каждый раз, когда они пытаются вспомнить, выглядят одинаково – им явно больно.

Я прощаюсь с Питером у главных ворот. Здесь кто-то был, но никто не помнит кто. Мужик, который здесь жил, не владел домом, но и не снимал его.

Вопросов больше, чем ответов. Кто-то нехило надорвался, чтобы все это устроить.

Как правило, оказавшись в тупике, я обсуждаю все с Хулио, и мы с ним придумываем, что делать дальше. Теперь, правда, это не вариант.

Я знал, что когда-нибудь одного из нас прикончат. Только всегда думал, что первым буду я. И каким-то более традиционным способом.

Выбрасываю эту мысль из головы. Сопливой ностальгией мои проблемы не решить.

Что мне нужно – так это мнение со стороны. Но единственный человек, который приходит на ум, не желает со мной разговаривать.

Да пошло оно все к черту. Выбора все равно негусто. Я набираю Карла, надеясь, что он не вырубил телефон. Обычно он отключает звонок, когда едет в редакцию.

Мне придется за многое извиниться и, будь оно неладно, рассказать ему, что происходит. Даже не знаю, как он отреагирует. А вдруг я ему все выложу, а он свихнется?

Через четыре гудка включается голосовая почта. Я уже собираюсь оставить сообщение, но кладу трубку. Что, черт возьми, мне ему сказать? Правду или нагородить брехни с три короба и надеяться, что он ничего не заметит?

Если рассказать ему правду, он наверняка решит, что я спятил или морочу ему голову. И если правду, то сколько? Само собой, он в курсе, что я наемник. Знает, в каких кругах я вращаюсь. В конце концов, я ему уже сто лет скармливаю объедки с нашего стола.

Он сказал, что знает, чем я на самом деле занимаюсь. Правда ли это? Или всего лишь грамотная догадка? Так или иначе, это одна из тех вещей, о которых мне меньше всего хочется ему рассказывать.

Однако я знаю Карла почти всю свою жизнь. Он мой друг. И скорее всего единственный, кто у меня остался. Господи, впервые в жизни я рад, что вся моя семья на том свете. Представить не могу, как с такой историей подступиться к маме.

Видимо, придется выложить всю правду. Мне нужно не просто мнение со стороны. Мне нужен кто-то, на кого можно положиться. А это вопрос доверия.

Снова звоню Карлу, жду того же механического голоса, который попросит оставить сообщение, но вместо него слышу крик.

– Карл? – ору я, пытаясь перекричать шум в трубке.

– Помоги, – говорит он таким голосом, будто у него в глотке кусок наждачки. – Джо, пожалуйста, умоляю тебя, мне нужна помощь.

– Что случилось? Где ты?

Его голос превращается в еле слышный шепот:

– Я облажался. Старик, мне так жаль. Господи, как мне жаль! Надо было послушать. Надо было тебя послушать. Я облажался. Облажалсяоблажалсяоблажался.

– Карл, мне надо, чтобы ты успокоился и сказал мне, что ты сделал. Что стряслось?

– Ты мне говорил. Говорил не лезть. Не соваться.

Вот гадство. Он сделал то, что сделал бы любой репортер. Начал копать. Могу только представить, что он нашел, когда яма стала достаточно глубокой.

– Карл, слушай меня внимательно. Мне нужно это знать. Ты еще дышишь?

Мои слова заставляют его перестать бормотать одно и то же.

– Чего? – спрашивает он.

– Ты еще жив?

– Что за бред? Конечно, я еще жив. Мне нужна помощь, черт возьми. Мне нужно… черт, я не знаю, что… что мне нужно… – Карл замолкает. – А кто это?

– Это Джо, – отвечаю я, и облегчение, которое накатило от того, что он не такой, как я, тут же тонет в волне новой тревоги. – Ты сказал, что ты в беде.