Деуолт начинает открывать камеру, но Фрэнк его останавливает:

– Может, сходишь кофе попить?

Деуолт переводит взгляд с Фрэнка на меня и обратно:

– Точно?

– Ага. Если что понадобится, мы тебе свистнем.

Деуолт уходит, беспокойно оглядываясь на нас. Фрэнк закрывает за ним дверь.

Я выдвигаю камеру, расстегиваю «молнию» на мешке.

– Это точно не Джаветти, – говорю я. – Не уверен, что это вообще человек.

– Что за бред ты городишь? – спрашивает Фрэнк и подходит ко мне. Я отхожу в сторону, чтобы дать ему посмотреть. – Чтоб меня, – тут же бормочет он.

У трупа такой видок, будто его достали из пирамиды в Гизе. Натуральная мумия в футболке с логотипом «Lakers» и джинсах, которые теперь размеров на пять больше, чем надо. Кожа сморщенная, высохшая. Из колотых ран торчат кости. Я мог бы поклясться, что, перед тем как помереть, он дотянул лет до ста. Но на бирке на пальце ноги написано, что ему девятнадцать.

К внутренней стенке камеры приклеен список. Под мумией еще один мешок.

– Деуолт сказал, что их укладывали по двое. Значит, это второй, – замечаю я.

– Господи Иисусе, что с ним произошло?

Я выдвигаю соседнюю камеру, расстегиваю мешок. Это женщина. В таком же состоянии.

– То же, что и с ней, – говорю я.

Открываю камеры одну за другой. Проверяю тела. Все вокруг камеры Джаветти выглядят одинаково. Мумии. По три камеры в каждую сторону от холодильника Джаветти – одна и та же картина. Некоторых как будто сильнее иссушили, чем других.

– Как он это сделал? – спрашивает Фрэнк.

Я пожимаю плечами:

– А черт его знает. Высосал их, может? Типа как вампир?

– Мерзость какая, – говорит Фрэнк.

Согласен. В человеческом теле до хрена отвратительного. Мне ли не знать – сам вчера испускал всякую гадость.

– А может, здесь есть что-то еще. Все эти тела привезли в течение дня после того, как привезли самого Джаветти. Может… ну не знаю, блин… в них оставалась какая-то жизнь? А он ее как-то из них выкачал да залил себе?

– Бред сивой кобылы.

– Есть идея получше? Он отсюда вышел с целой башкой, а не с половиной черепа, ты сам видел.

Фрэнк смотрит на открытые камеры, на мумифицированные тела.

– Надо покурить, – говорит он и выходит из комнаты.

Это многое объясняет, но у Фрэнка, похоже, до сих пор в голове не укладывается. Да у меня самого не укладывается, черт возьми. Труп есть труп. По идее, Джаветти нужен живой человек, чтобы провернуть вампирский номер. Но что я вообще об этом знаю? Может, ему только мясо и надо.

Мы курим за моргом, рядом с погрузочной площадкой. Несколько служебных фургонов готовы выехать в любой момент.

– Короче, он умирает, но не до конца. А потом находит еще один труп и выкачивает из него все дерьмо? – спрашивает Фрэнк.

– Ну, выглядит-то он всегда одинаково.

– Точно. Господи… А я-то думал, что… – Он не договаривает.

Наверное, он думал, что все это настоящий кошмар. Я смотрю на него.

– Поспать тебе, видать, не удалось?

– А что, так заметно?

– Есть немного. Кошмары снятся?

– Ага. Ты же видел, что он сделал с теми людьми. И сам знаешь, что он сделал с тобой. Конечно, елки-палки, мне снятся кошмары. А тебе нет?

– Я больше не сплю.

Он качает головой. На роже у него то ли отвращение, то ли злость. Точно не знаю.

– Об этом я и говорю, – продолжает Фрэнк. – Ты больше не спишь. Не дышишь. Ну и что ты за хренотень?

– Думаешь, я не задаю себе тот же вопрос каждые пять минут?

– Вот только ты охренеть как легко со всем смирился. Почему ты, а не Хулио? И почему не все те другие, которых пытался превратить Джаветти? У тебя, похоже, все как по маслу.

Я давлю пяткой сигарету, достаю из пачки еще одну.

– Может, в этом все дело, – говорю я. – Может, ну не знаю, я выносливый?

– Скорее тупой.

Прямо с языка снял. Однако мне кажется, что я недалек от правды. Хулио был классным парнем, но не сумел справиться с переменами. Что до меня, то я, черт возьми, самый натуральный продукт Лос-Анджелеса. Перемены – наше все. Хочешь себя перекроить от и до, приезжай сюда.

Наверное, в этом все дело. Мне на голову постоянно что-то валится, но по большей части я плюю на все с высокой колокольни. Что есть, то есть. Потерял глаз? Велика беда. Второй же остался. Со всеми случается всякое дерьмо.