Они стояли в коридоре раскачивающегося вагона и глядели во тьму. Он сказал:

— Я слышал, что вас зовут Кири. Милы Кири, где бдительность баба-яга? И почему отец отпустил вас из дома одну?

Кира фыркнула. Они принялись смеяться и разговаривать.

— …О-о, — захлебываясь, рассказывала она, — он, этот Ваня, знаете ли, был безнадежно, безнадежно, бедняга, в меня влюблен. Тогда у меня еще были длинные волосы… Он просто меня преследовал. И даже хотел зарезать!.. Об этом узнал мой папа и заявил в милицию. Тогда этот парень, этот злосчастный Ванька, запил, знаете ли… Он был в бессознательном состоянии, и друзья поспешили его увезти в Сухуми. Оттуда он еще долго слал письма… Отец перехватывал их, а на телеграмму: «Целую забытые тобою перчатки» ответил: «Приветствую правый локоть вашего пиджака»!

— А вы, оказывается, очень жестки, Кири! И у вас… очень сильны воображение.

— А разве можно не быть жесткой? И жить без воображения?..

— А сколько вам лет, дорогой Кири?

— Восемнадцать.

— Нехорошо говорить неправда… Пятнадцать?.. Шестнадцать?.. Не хотите ли шоколяд?

— Нет. Я бы выпила коньячку.

— Какой неудача! Я ничего не знал о ваших пристрастиях, Кири…

Она взяла шоколад.

— Видите ли, я еду на острова к своему жениху, — доверчиво рассказывала она, — ему двадцать три года, он кадровый офицер… Это ради него я отрезала волосы. Я дала обет.

— Обед?

— Да нет же! Обет, обет… Обещание по-русски. Ну — клятву, клятву. Побреюсь, мол, лишь бы ему хорошо.

— О, вы совсем, как русалка у Андерсен. Помните, из любви она тоже срезала себе волосы… Очень трогательно. Видно, вы его сильно любите, Кири?

— Люблю ли?.. Не знаю. Мне жаль его!

Отто закашлялся.

— Придется похлопотать, — продолжала она… — Чтоб до него добраться, мне нужен пропуск. Он служит на острове Санамюндэ…

— Он мог бы прислать вам вызов.

— Мой приезд… Он не знает. Это — сюрприз.

— Ну что же, девочка… Ваша забота можно легко помочь. У меня как раз есть знакомства в милиции города Лауренс.

— Полно врать!

— Я слишком большой, чтоб врать. Но моя фамилия Пеки-Бук. Это тролль по-нашему. Я — почти волшебник… На экскурсии в Санамюндэ частенько бывают школьники. Там есть старинная, очень старинная крепость… Вы бы могли поехать со школьной экскурсией.

— Ни за что!

Он отвернулся и снова закашлялся.

— Не сердитесь, Кири, но у нас вообще врут только в ответ на ложь. И ценят любовь… Если это истинная любовь.

Они оживленно шептались, и пожилая соседка, задремавшая на соседней полке, сказала завистливо:

— И как это можно так не считаться с людьми!

— Чаю, чаю кому? — предложила женщина-проводник.

— Четыре стакана, — заказал Пеки-Бук.

— Шесть стаканов! — поправила басом дремлющая на нижней полке соседка.

Они пили чай. Чуть отставив мизинец, Кира весело разглядывала бутерброд с икрой.

— Не знаю, право, как быть… Я, собственно, вегетарианка…

Съев бутерброд и взобравшись на верхнюю полку, она уснула. Поезд так мерно, так монотонно стучал колесами…

И вдруг заскулил Апполосик. Кира вскочила, вынула щенка из корзины и дала ему молока.

— Передайте от меня свой жених, что из вас получится очень хороши мать. Это как раз всерьез, дорогой Кири.

— Как бы я хотела, чтобы вы это сами ему сказали!

весело напевала Кира.

Поезд шел, стучали колеса…

— Отто!.. Значит, меня не очень обезобразили короткие волосы?

— Не знай, возможно ли быть трогательней и прелестней?

— Как вы думаете, он любит меня?

— Разврат! — простонали на нижней полке.

— Сгинь! — шепнула Кира, взбираясь на верхнюю.

В пять часов проводница принялась будить пассажиров.

— Дайте мне, пожалуйста, адресок, Отто. Я воспользуюсь вашей любезностью… Когда у вас будет время, чтобы пойти со мной в милицию?

— Милиция? — вытаращив глаза, спросил Отто. — Что? Какая-такая милиция? Я не знай никакой милиция. Я ничего вам не обещал.

— Ловко, однако… А вы говорили: в Лауренсе врут только в ответ на ложь! Я сразу про вас подумала: он — трепло!

— Я родился не в Лауренсе, а на Санамюндэ. На этом они расстались.

Поезд замедлил бег. Из сумерек, из холодного утра выплыл навстречу Кире университетский старинный город.