Пока дочь принимала горячий душ и отогревалась в зеленоватой от пены ванне, Николай Иванович водрузил на стол еще шипящие, только что вынутые из духовки блины. Масло на сковородке шкворчало, сладкая корочка липко покрыла коричневатые и ароматные надрывы блинов, из которых выползала и тут же застывала жидковатая творожная масса.

Алинка любила, когда творог не был сухим. Он таял во рту, растекался по языку и исчезал сам по себе. Даже пережевывать не приходилось. Николай Иванович знал это. Но на сей раз дочь отказалась от ужина. Она нырнула в кровать и укрылась с головой. То, что Алинка не спит, отец слышал по ее тревожному дыханию и периодическим, глубоко скрываемым, затаенным вздохам…

Из другой комнаты доносилось сиплое дыхание больной жены. Мария таяла на глазах, как сиреневый дымок от сигареты. Николай Иванович мял в пальцах недокуренный погасший бычок.

«Взрослеет дочь, — думал он. — Как нужна ей сейчас мама. Ведь не сможет же он заменить ей мать. Не сможет! Образование даст. Костьми ляжет, но в люди выведет. В Москву переберется, как только… Идиот, — отругал он себя за невольную мысль о кончине жены. — Не сметь раскисать, может, все еще устроится».

Николай Иванович вошел в комнату к Марии. Она лежала полураскрытая. Он поправил одеяло, нечаянно прикоснувшись к влажноватой холодной коже. Но это нисколько его не отпугнуло.

Мария открыла глаза, и их взгляды пересеклись. Николай Иванович увидел в глазах любимой женщины такую щемящую боль и жалость, такую нежность и сочувствие, будто это он был на грани жизни и смерти. Будто это он умирал и медицина была бессильна вернуть ему здоровье.

— Вернулась? — с придыханием спросила Мария и взяла его горячую руку в свою прохладную безвольную ладонь.

Он кивнул, наклонился к ее лицу и прижался губами к раскрытому в изумлении рту. Сердце сжалось. Он закрыл глаза и совершенно забыл о том, что происходит с ним. Как будто и он — не он, а какой-то чужой человек. Вернее, не чужой, а другой. Такой же, как он, но другой. Или — он сам, но моложе лет на двадцать. Мальчишка еще. Как Витька, например. Крепкий, красивый, здоровый, полный силы и страсти в самом начале жизненного пути.

Губы жены обмякли, потеплели. Она потянулась к нему всем телом, и Николай Иванович почувствовал жгучее непреодолимое желание любить эту славную женщину. Быть с ней, иметь ее. Как давно с ним не случалось подобного!

Он торопливо поднялся, щелкнул щеколдой, закрывая дверь на случай, если Алинке вдруг вздумается войти к ним в комнату. Как тогда, когда она была маленькой: «А сто вы тут деяете? — И слезы. — Папа со маму толкаес? Не надо, папа!» После этого он навесил на дверь щеколдочку, так, символически, дверь она держала постольку-поскольку. Но Алинка со временем привыкла, если дверь в спальню родителей закрыта, значит, входить туда нельзя.

Боже, как у него дрожало внутри! Как горели глаза и лучилось страстью угасающее тело Марии! Вся боль, вся мука прощания и любви огненным смерчем пронзили их тела в последнем порыве.

Мария стонала. Глаза ее были прикрыты, а тело каждые пять-десять минут сотрясала сладкая конвульсия.

Он чувствовал ее, как, может быть, никогда до сих пор не чувствовал. Каждый ее оргазм, каждое движение глубоко внутри разгоряченного тела. Николай Иванович не узнавал себя. Таким сильным и мощным за всю свою жизнь ему доводилось быть нечасто, даже в самые лучшие, молодые годы.

Потом все стихло. Он лежал рядом и целовал лицо умиротворенной и улыбающейся женщины. Они были счастливы. Мария молчала, а он с ужасом вдруг понял, что такого блаженства ему больше не доведется испытать. «Боже, если ты есть, сохрани мою любимую, не дай ей умереть, Боже!» — просил Николай Иванович, горестно уставившись в белый потолок с лепным рельефом вокруг люстры и едва сдерживая слезы.

«Мы же созданы друг для друга, — думал он. — Если уйдет она, следом уйду и я».

— Николушка, — неожиданно шепотом произнесла жена. — Не бросай Алинку. У нее ведь никого больше нет. И у тебя… А если будет кто… Ты понимаешь… — Она сквозь всполохи неожиданно начавшейся грозы смотрела на него. — Все равно не бросай, ладно? — По ее лицу побежали слезы. Они текли наискосок, к простыне, вот одна слезинка сорвалась из уголка глаза и, покатившись, повисла на кончике носа.

Сдерживая стон, Николай губами впитал в себя эту слезинку. Она оказалась совсем несоленой. Словно капелька дождя, непонятно каким образом оросившая ее тело.

— Никого не будет, — вздохнув и задержав срывающееся дыхание, ответил он.

— Обещай, что не бросишь, — будто не расслышав его слов, попросила Мария.

— Машенька, милая, хорошая моя, я обещаю… Но правда, никого у меня больше не будет!

Молния вырывала клочки темени, и в том месте, откуда вырывались эти клочки, вдруг оказывалась непонятно откуда взявшаяся мебель, то край стула, то зеркальное отражение полировки, то кусок ковра с цветочным орнаментом.