Шрифт:
Пальцев быстрые изгибы в бледных солнышках ногтей, волокна волос погибель -нитей света в наготе,
колоколенки ладоней, круглых век колокола зимовали в Вавилоне белолобого стекла. Год звенел как колокольчик, исчезая за горой, и пришел мороз-стекольщик, и пришел январь-хрустальщик, и пришел февраль сырой.
Розоватым лимузинам солнце вылизало спины, человечек брел хмельной, вел собаку за спиной
на большой-большой цепочке, словно тень гулять водил, а она вернулась в клочьях в небе лаявших светил. апр. 76
II
Глаза -- фиалки. Вишенный цвет век. Два крохотных музыканта невидимы, сами они видят мир голубым и зеленым. Лицо -- цветочница.
– - Эти две, сударь, я никому не отдам.
III
По улицам сердца ходит трамвай -городской ученый кот. Там дни проплывают как острова -всей эскадрой вперед...
И когда закат -- тогда -- ноябрь и розовый снег кругом, и тонет день, и качается трап, мы сходим с него вдвоем. Скоро закончится этот год, видишь, как он дрожит... По закатным рельсам уходит кот, мой ученый кот -моя жизнь.
Я спокойно трону твой черный мех с голубыми искрами на краю, я припомню какой в этом городе снег -какой мягкий снег, какой розовый снег, такой выпадает только в раю...
IV
Осень светит спичкой желтой, узкий месяц в синем шелке, он из башенки глядит в сон кварталов городских.
Осень кованым копытцем бьет о бронзу переулка -очень хочет углубиться в мысли лиственного гула.
Голубой водой застынет, глаз ковши дымятся странным ужасом, и дышит иней в переулочках туманом.
Осень с полночью играет нитью журавлиных крыльев, у нее в глазах открытых зеркала и умиранье.
Полночь хочет в валерьянку язычок сквозь зубки свесить и на слабых лапках пьяных улететь гулять на месяц. Там по краешку -- лесок из серебряных чешуек, от него наискосок -страж-солдатик -- парень-жулик,
чистит он лучем звезды неба темные плоды, и пихает кожуру в розовую кобуру. 23 авг. 76
V
На улицах сердца хлопают ставни, валятся двери на мостовые... а я -- вор, я -- цыган, я из тех, кто пристанет на века, у меня -- любовная цынга, у тебя -- глаза полевые.
VI
Будет вечер осенний и лунный, запомни меня навек, не как юность -как юнгу на корабле.
Я драю палубу шваброй своих ресниц у твоих ног, а ты читаешь неизданнейшую из книг про любовь.
Ты листаешь ее на исходе дня, пропуская по сто страниц, -только помни меня, только помни меня, только снись.
VII
Фитилек свечи догорит, посвети рукой до зари,
а померкнет твоя рука -уплывут в окно облака,
и останутся на земле воск на блюдце, роза в стекле. апр. 76
МАРТ
Это просто Март, Маргарита, это капель сад -маргариток.
С желобов моря легких жалоб -далеко ль земля убежала.
Островок несет нас качая, может быть, мы сон чаек,
может быть мы твердь красных лапок, и всего-то смерть -сладкий запах,
и всего судьба -сна снимок, ворожба невидимок. 2 марта 76
ДОЖДЬ
Там где стеклянная лопнула ночь, в черепе темном востока, светится бледною лампой дождь -прозрачный мозг водостоков.
Улиц пастух, точно серых овец с блеяньем прущих к вокзалам, сын-отщепенец, бездомный птенец, выпал как сердце упало.
Холодные мысли и плач в три ручья -твой крик водяной и воздушный, прими мою душу в ладони твоя, вселенской печали сырое удушье.
Ты девой, изваянной из ребра тоскующего океана, ожив, не желаешь бесплатно добра и гибель свою глотками с утра пьешь из матового стакана.
И когда с мутной стенки его досасываешь последние капли, кто запускает над твоей головой белые и розовые дирижабли? 9 ноября 76
ЦЕНТР
В этой ночи, цвета засохшей зеленки, сатанеют в Москве фонари, и гуляют девушки, как разряженные обезьянки, и блестят розовеющими губами, и видят сны наяву, вдыхая карамельный воздух, из склянок площадей -- местный эфир, и сами пахнут эфиром -выдыхаются...
Скучно Пушкину разглядывать аптеку, и он смотрит на свой ботинок, с укоризной: -- Сто лет не чищен. Что, ныне дикий, тунгусский метеорит? Не махнуть ли в аглицкий клоб?
А Гоголь носатой старушенкой согнулся между желтыми домиками, как заключенный, которого вывели погулять. Он зябко поводит плечами, вспоминая второй том: -- Прочичиковался!
Между ними -- Великий Инквизтор, питомец иной эпохи -"Рыдай, природа", окруженный орудиями пыток, смотрит на желтое яблоко Никитских Ворот, которое можно грызть всю жизнь. Он и не подозревает, что сам стал прямою ножкой этого яблока, но и его коснулось скорбное озарение, и он -- изваяние собственной печали и потуга к ее преодолению.