Он не ощущал ничего подобного уже очень давно. Даже с Машкой. Вернее, не так: с Машкой ему тоже бывало очень хорошо, и это отнюдь не сводилось к чистой физиологии, но все-таки то было немного другое. То – радость общения и единства с близким и симпатичным человеком. А сейчас Костя внезапно впитал неуловимую гармонию мира, в котором находился, и почувствовал, что и сам гармонично вписывается в этот мир. Не вообще, а именно сейчас, конкретно в данную минуту – искупавшись в море, глотнув терпкого вина и вслушавшись в теплый летний вечер. В нем, невидимый в темноте, играл духовой оркестр, рядом волны с шипением накатывались на пляж, над головой сияли звезды, слегка приглушенные огнями цивилизации, но все равно безумно яркие и красивые, а в воздухе с басовитым гудением носились большие, со спичечный коробок, жуки.

Вспомнив Машку, Костя тут же почувствовал укол совести: все-таки нужно было ей позвонить. Он и раньше не баловал подругу частыми звонками, раз в неделю отзванивался, не чаще. Обычно инициатива всегда исходила от Машки, и она иногда ласково называла Костю обормотом.

А еще Костя внезапно осознал, что раньше никогда не испытывал подобных уколов совести. Не позвонил, да и ладно, подумаешь, пожурят чуть-чуть обормота, может быть, даже отвесят при встрече шутливый подзатыльник, но потом ведь все равно поцелуют и простят.

Костя закрыл глаза, вспомнил, как это – Машкин запах, жадные и нежные ее губы, шепот в самое ухо, – и стало совсем стыдно.

«Дурак я, дурак, – внезапно подумал Костя. – Она ведь ждала, наверное. Тьфу, что значит – наверное? Точно ждала! О том, что меня выгнали с работы, Машка не могла не узнать. И маме, наверное, уже звонила, интересовалась, куда я пропал…»

Сколько ни растворяйся в общей гармонии мира, а о том, чтобы в собственном маленьком мирке все было складно и правильно, тоже нельзя забывать. Почему-то осознал это и задумался об этом Костя только здесь и сейчас – в далеком чужом мире Центрум. Раньше, что ли, не мог? Странно. Странно и необъяснимо. Впору думать, будто судьба нарочно все подстроила так, чтобы он угодил в дальние дали и наконец-то задумался о близких людях.

Костя тихо чертыхнулся и поклялся сам себе: первое, что он сделает, вернувшись в Вологду, – это позвонит Машке. И, черт возьми, устроит ей праздник – что мешает открыть ход в степь и подарить ей вечер лета, тепла и моря? И это не просто пустое обещание, Костя твердо знал, что вернется – и позвонит. И будет с ней, не важно, на море или дома, в Вологде, это, в конце концов, вторично. Главное – чтобы вместе.

И его странным образом отпустило – стыд если не улетучился без следа, то перестал безудержно глодать душу.

В кафе у моря просидели еще с полчасика, Костя как раз обсох и согрелся. Потом вернулись в гостиницу; Дима уже залег почивать. В номере напротив старательно бдил третий охранник: у него даже входная дверь была распахнута настежь.

Уснул Костя, как и вчера, очень быстро, практически мгновенно.

Растолкали его ни свет ни заря. За окном было еще темно, небо если и посветлело, то лишь самую малость. Дима уже сидел на высокой кровати, свесив ноги, позевывая и поигрывая затекшими плечами. У Костиного ложа склонился один из клондальцев и терпеливо пихал не желающего просыпаться Костю в бок.

– Подъем! – объявил он, увидев, что Костя наконец-то разлепил веки. – Пятнадцать минут на умывание-одевание, и отходим. Завтрак на катере.

– Встаю, встаю, – пробормотал Костя, приподнимаясь на локте.

Второй день подряд его будили в раннюю рань. Естество природной совы против этого бурно протестовало, но ничего не попишешь: пришлось подниматься, взбадриваться холодной солоноватой водичкой из-под крана, натягивать робу и, душераздирающе зевая, тащиться за охранниками к выходу, по пустынной в этот предрассветный час набережной на маленький пирсик и затем на катер.

Отплыли немедленно. Воздух был тих и неподвижен, а штилевое море лежало как зеркало, лишь у самого берега еле заметно шевелились и лениво накатывались на песок малюсенькие волны. В кипарисовых зарослях перекликались птицы, небо светлело с каждой минутой, и было даже жаль, что эту приморскую идиллию безжалостно вспороло чмыханье парового двигателя.

Костя пристроился на вчерашнем месте и наладился было подремать, но легкий вымпельный ветерок, существующий лишь в силу движения катера, подействовал на него неожиданно освежающе. Дым из трубы поднимался почти строго вверх и начинал слегка загибаться в сторону кормы лишь из-за того же псевдоветерка. На коротком флагштоке лениво зашевелился клондальский флажок.

Некоторое время Костя задумчиво созерцал морскую гладь и редких чаек над ней, потом повернулся и уставился назад, за корму, на две расходящиеся от катера волны.

«Хорошо, что болтанки нет, – подумал он умиротворенно. – Не укачает…»

– Красиво идем, – заметил Фертье, дымя сигарой. – По ровной воде должны изрядно сделать.

– К обеду раздует, – напророчил стюард, подающий кофе. – Вон чаек сколько на песке.

От кофе сегодня не отказался никто, даже Костя, обычно предпочитавший чай. Именно из-за пристрастия к чаю Костя и не смог определить – хороший ли был кофе, земной или, может, еще из какого мира. Сам он ничего необычного не заметил – кофе как кофе, крупного помола, ароматный, горячий и чуть сладковатый. И еще, кажется, с толикой перца.