Это была огромная эфиопка, черная и сильная как медведь. Ее короткие курчавые волосы были тронуты сединой, а большие зрачки утопали в желтовато-белых роговицах, испещренных тоненькими красными маленькими прожилками. Как и обе ее помощницы, она была нага до пояса, с черной блестящей от пота кожей; ее огромные груди, как арбузы, тяжело танцевали в ритме движений. Время от времени она поджимала толстые красные губы, и тогда молнией мелькали из — под них ее белые зубы, затем опять принималась массировать тело молодой женщины широченными, как бельевой валек, ручищами. Когда Катрин, плотно обернутая в большое зеленое покрывало, прибыла к Фатиме, сидя на осле и в торжественном сопровождении самого Абу, за которым следовали оба немых раба, Фатима низко им поклонилась. Затем они с врачом заговорили так быстро! что Катрин, конечно, ничего бы не поняла, если бы Абу не предупредил ее заранее, каким образом объяснит Фатиме присутствие блондинки-чужестранки в его доме.

Мысль была проста, но и довольно странна, если знать, с каким недоверием относился врач к женщинам: он якобы только что купил на берберском корабле, бросившем якорь в порту Альмерия, эту прекрасную светлую рабыню, из которой собирался сделать усладу своей старости, но лишь после того, как Фатима применит свое превосходное искусство и сделает ее достойной ложа утонченного и изысканного мусульманина. Он попросил толстую эфиопку держать Катрин подальше от прочих посетительниц, опасаясь, что новость о его великолепном приобретении даст повод для сплетен. Вид слащавой и преувеличенной стыдливости с опущенными глазами и восторженным лицом, который принимал ее друг, чуть не рассмешил Катрин, но Фатима увидела в этом только любовный пыл. Или скорее, завидев, как прекрасные золотые динары потекли из руки посетителя, она заключила, что мудрый Абу-аль-Хайр, должно быть, очень влюбился и, что и говорить, не стоит полагаться на его внешний вид. Ведь вот и он со всем своим достоинством и презрением в конце концов оказался таким же, как и другие. Эта красотка задела его за живое, покорила…

Вскоре она принялась за работу. Мигом, оставшись без всякой одежды, ловко снятой двумя очень худыми мавританками, Катрин сидела на деревянном табурете в комнате, украшенной мозаикой и полной пара. Ей дали попотеть там с полчаса, а затем, полу задохнувшуюся, перенесли на скамью для массажа, где Фатима уже ждала ее, уперев кулаки в бока, как палач в ожидании жертвы.

Катрин разложили на скамье, как тесто для выпечки хлеба.

Не теряя ни минуты, Фатима натянула на правую руку перчатку из жесткой шерсти, ухватила другой рукой большой глиняный горшок с какой-то массой охристого цвета и принялась натирать Катрин. В короткое время молодая женщина покрылась грязью с головы до ног; остались видны только глаза и рот. Затем могучие руки Фатимы растерли ее этой глиной, потом ее вымыли, обильно поливая водой, обернули в большую простыню из тонкой шерсти и перенесли на другой стол, снабженный опорой для шеи и выемкой, с которой волосы свисали вниз. Голову Катрин намыливали много раз, вытирали и, смазав благовонным маслом, опять вытирали, потом снова мыли и в конце концов натерли жасминной эссенцией. В течение всего времени, которое потребовалось на все эти операции, она не слышала голоса Фатимы. Когда Катрин с сухим полотенцем на голове, одетая в пеньюар из белой тонкой шерсти, сидела на своеобразной кровати для отдыха среди множества подушек, Фатима хлопнула в ладоши, и появился евнух, неся широкий медный поднос с множеством маленьких блюд. Он поставил поднос на низкий стол у кровати. Фатима, не посчитав нужным прикрыть свою полуобнаженную фигуру, указала Катрин на поднос:

— Ешь все, что здесь стоит.

— Все? — воскликнула молодая женщина в ужасе. И, действительно, она увидела дымившиеся на подносе разного сорта мясные фрикадельки, два супа, из которых в одном тоже плавали фрикадельки, маринованные огурцы, жареные баклажаны в благоуханном соусе и, наконец, множество разных пирожных, блестевших от меда и утыканных миндалем. Здесь было чем накормить даже Готье!

— Я никогда не смогу все это съесть! — произнесла она робко. Но банщица не приняла возражений.

— Ты будешь есть столько времени, сколько понадобится, но съешь все! Пойми, Свет Зари, твой хозяин доверил тебя мне, чтобы я сделала из тебя самое прекрасное создание во всем исламском мире. И мне нужно поддержать свою репутацию. Ты отсюда не выйдешь, пока твое тело не станет таким же пленительным, как шербет из розовых лепестков!

— Я не выйду отсюда? — повторила Катрин. — Что ты хочешь этим сказать?

— То, что ты выйдешь из этого дома только для того, чтобы быть готовой стать усладой для своего хозяина, — спокойно сказала негритянка. — До того дня ты будешь жить вот здесь. Здесь тебя будут обслуживать, заботиться о тебе, охранять как…

— Как откормленную гусыню! — вышла из себя Катрин. — Но я не хочу! Я же здесь умру со скуки!

— У тебя не хватит времени! Ты красива, но ужасно худа, и кожа у тебя сухая. Много еще нужно сделать. И потом ты сможешь гулять в саду и по вечерам дышать свежим воздухом на террасе. Наконец, ты сможешь время от времени выходить в город, но, как полагается, закутавшись в покрывало и под хорошей охраной. Поверь мне, у тебя не хватит времени скучать! Впрочем, продолжительность твоей жизни здесь будет зависеть от тебя же самой. Чем быстрее ты окажешься готовой, тем скорее ты отсюда выйдешь… К тому же я совсем не понимаю твоей спешки — ты что, хочешь поскорее насладиться ласками врача, у которого много ума, но мало мускулов, ведь он же, видимо, жалкий любовник. Ешь!

И, закончив тираду, Фатима вышла, оставляя Катрин, которую разбирала злость и в то же время желание рассмеяться. Как это Абу осмелился запереть ее у этой женщины? Он остерегся говорить ей, что она вернется в его дом после того, как станет обладательницей всех этих чар. Он знал, как она бы к этому отнеслась. Впрочем, нетрудно было догадаться, что, доверив ее этому черному мастодонту, он таким образом уберег ее от безрассудных побуждений, а себе дал время для размышлений. По сути это было разумно с его стороны. Лучше всего подчиниться.

Она послушно заглотнула содержимое подноса, выпила сначала с недоверием, а потом с превеликим удовольствием чай с мятой — горячий, крепкий и очень сладкий, а потом совершенно неожиданно заснула. Когда она проснулась, то обнаружила, что Фатима стоит у дивана, улыбаясь во весь рот и показывая белые зубы.

— Ты проспала два часа! — торжественно объявила она Катрин. — И все съела: это хорошо! Мы с тобой поладим. Теперь можно продолжать.

Сняв ее с дивана, две служанки с большой осторожностью, будто хрустальную вазу, отнесли Катрин в зал для удаления волос, где ее освободили от всех волосков при помощи густой массы, замешанной на извести и аурипигменте а в это время парикмахерша смазывала ее волосы хной, после чего в них засияли великолепные золотые отсветы. Потом снова ее отдали в руки самой Фатимы. Банщица натерла благовонным маслом все тело Катрин и принялась его массировать. На этот раз молодая женщина отдалась процедуре с настоящим удовольствием. Черные руки Фатимы то были удивительно жестки, то неожиданно мягки. Явно для того, чтобы подбодрить ее, эфиопка заявила, энергично массируя живот молодой женщины: