Он опять сел на лошадь. Катрин вернулась в носилки, где к Готье на какой-то момент вернулось сознание. Его дыхание становилось час от часу все более затрудненным и свистящим, огромное тело, казалось, уменьшалось, а лицо трагическим образом изменялось, уже тронутое тенью смерти. Но он повернул к Катрин осознанный взгляд, и она ему улыбнулась.

— Смотри, — произнесла она мягко, отведя занавеску, чтобы он смог увидеть то, что было снаружи. — Вот море, которое ты всегда любил, о котором ты мне столько рассказывал. На море ты выздоровеешь…

Он отрицательно покачал головой. На его бледных губах появилось подобие улыбки:

— Нет! И так лучше!.. Я умру!..

— Не говори этого! — запротестовала Катрин с нежностью. — Мы за тобой будем ухаживать, мы…

— Нет! Бесполезно обманывать! Я знаю, и я… я счастлив! Нужно… мне что-то обещать.

— Все, что ты захочешь.

Он сделал ей знак приблизиться. Катрин наклонилась так, что ее ухо почти дотронулось до его губ. Тогда он выдохнул:

— Обещай… что он никогда не узнает, что произошло… Пока! Ему будет больно… Это было только… милосердие! Не стоит…

Катрин выпрямилась и сжала горячую руку, бессильно Жавшую на матрасе.

— Нет, — произнесла она с горячностью, — это не было милосердие! Это была любовь! Клянусь тебе, Готье, всем, что у меня есть в мире самого дорогого: той ночью я тебя любила, я отдалась тебе от всего сердца и продолжала бы если бы ты этого захотел. Видишь ли, — прибавила она — ты дал мне столько радости, что на миг меня взяло искушение остаться, отбросить мысль о Гранаде…

Она остановилась. Выражение бесконечного счастья осветило измученное лицо Готье, придав ему красоту, мягкость, которой он никогда раньше не обладал. На губах появилась нежная улыбка ребенка, которого обрадовали. В первый раз после той ночи Катрин, взволнованная до глубины души, вновь прочла во взгляде серых глаз ту страсть, которой она тогда упивалась.

— Ты бы пожалела… — прошептал он, — но спасибо, что ты сказала мне об этом! Я уйду счастливым… таким счастливым!

Потом он прошептал еще тише, слабеющим голосом:

— Ничего больше не говори… Оставь меня! Я хотел бы поговорить с врачом… у меня мало времени. Прощай… Катрин! Я любил… только тебя… на свете!

Горло у молодой женщины перехватило, но она не осмелилась отказать ему в том, о чем он просил. Минуту она любовалась его лицом, глаза его теперь закрылись и, может быть, не должны были открыться вновь. Еще раз она наклонилась и очень нежно, с бесконечной печалью, прильнула губами к высохшим губам, потом обернулась к Мари, неподвижно сидевшей в углу носилок.

— Позови Абу! Он там, рядом… Я спущусь. Весь их кортеж двигался шагом, так как на дороге царило большое оживление. Видно, был базарный день. Мари подала знак, что поняла ее, и позвала врача, пока Катрин, стараясь скрыть слезы, выскользнула с носилок на землю. Арно ехал верхом в нескольких шагах впереди, рядом с Мансуром. Она позвала его, и в голосе у нее было столько боли, что он немедленно остановился, посмотрел на залитое слезами лицо и, свесившись с седла, протянул ей руку;

— Иди ко мне.

Он поднял ее, посадил перед собой и обхватил руками. Катрин спрятала лицо у него на груди и зарыдала без удержу. Арно спросил:

— Это конец?

Не в состоянии ответить, она кивнула головой. Тогда он сказал:

— Плачь, моя миленькая, плачь столько, сколько хочешь! Мы никогда не сможем оплакать в полной мере такого человека, как он!

В невообразимой толкотне в порту, среди бесчисленных торговцев рыбой, ракушками, апельсинами, овощами, разными фруктами, пряностями, сидевших прямо на земле, рядом с большими переполненными товаром корзинами, и громкими криками подзывавших покупателей, отряд Мансура прокладывал путь носилкам, в которых умирал Готье. Они пробирались к стоявшим у пристани кораблям. Среди множества рыбацких лодок всех размеров, нескольких тяжелых рыбацких барок и торговых кораблей, стоявших по соседству с двумя берберскими галерами, два военных корабля были похожи на гепардов, прилегших отдохнуть у берега. Мансур показал на них Арно:

— Вот это — мои…

Монсальви молча улыбнулся. Он понял, что самый большой куш бен Зегрис срывает не с поместий в таинственном Магрибе, а с пиратства. Это были настоящие пиратские корабли, на которых ищут и берут добычу, и он забеспокоился: можно ли посадить на такой корабль Катрин и Мари? Кто мог быть уверенным, что, выйдя в море, капитан не направит паруса в сторону Александрии или Кандии, или, наконец, Триполи, — словом, на один из больших рынков рабов, где, уж конечно, первой по стоимости рабыней окажется прекрасная дама Запада. Близкая и неизбежная смерть Готье многое меняла. Арно оставался с Жоссом. Им придется защищать Двух женщин против целого экипажа, потому что Абу вернется в Гранаду, как только они поднимут паруса… Как только они выйдут за пределы сторожевых башен порта Альмерии, ни один мусульманский голос больше не поднимется на защиту «руми» против берберского корыстолюбия.

Конечно, Арно не сомневался в доброй воле Мансура, но пират всегда откажется от своих слов, обманет, убедит. Капитан пиратского корабля потом скажет, что выполнил свою миссию, и никто даже не подумает беспокоиться о супругах Монсальви…

Охваченный такими мрачными предчувствиями, Арно инстинктивно прижал Катрин к себе, но она не ответила на его объятие. Она смотрела во все глаза на корабль, который как раз в этот момент входил в порт, и, смотря на него, спрашивала себя, хорошо ли она видит и не снится ли ей это.