— А спать мне негде, — вдруг заявила Пакита. — Я не к тому сказала, чтобы вы меня пожалели. Просто, может, вам интересно.

Молина еще раз внимательно посмотрел на нее; античные черты лица, мягкая тень легла от подбородка на плавные, округлые линии шеи; потрепанное дешевенькое платьице с претензией на шик.

— Как же так?

— Тип, который считается у нас антрепренером, липнет ко мне, а у самого в животе резиновая трубка. Лучше мне держаться от него подальше, пока не остынет. Во всяком случае, ночью.

— Где же вы спите?

— Где придется. Обычно на берегу. Там совсем неплохо, только вот москиты. Просто смешно — до чего быстро привыкаешь к хорошему. До десяти лет я ни разу не спала в постели, а теперь меня уже не устраивает хороший чистый песок и несколько москитов.

Ее присутствие возбуждало в Молине тревожную радость — бурную, впервые испытанную радость человека, ведущего затворнический образ жизни; он смотрел на нее и понимал, что должен немедленно, под любым предлогом подняться и уйти. Была в этой цыганке прямота и какая-то отвага, будившая в нем чреватое опасностями сочувствие; Молина понимал, что не должен видеть в этой девушке живого человека; пусть она остается безликим символом народного страдания и нищеты — только в этом его спасение. Одно из суровых правил его профессии гласило: никогда не трать силы на заботу об отдельных людях, не пытайся облегчить чью-то участь, будь далек от этого и в помыслах и в делах! Год назад одна мысль о том, что судьба такой девушки может как-то его заинтересовать, заставила бы Молину поспешно укрыться за щитом подобных рассуждений. Но сейчас его система обороны трещала по всем швам.

— Может, нам пойти и выпить где-нибудь в другом месте? — спросил он цыганку.

— Здесь нет других мест, да мне и не хочется пить. Как подумаю, что ждет меня сегодня днем, так прямо тошно делается.

— А что сегодня будет?

— Представление. Дневное представление… Видели бы вы — вам бы стало ясно, о чем я говорю… Это ужасно, когда они не понимают, в чем дело, и гогочут. Не надоела вам моя болтовня? Так хочется хоть ненадолго забыть про все это.

— Мне тоже хочется кое о чем забыть, — сказал Молина. — Давайте прогуляемся по берегу.

Дон Федерико Виланова сел на свой двухцилиндровый мотоцикл, взялся за широкий руль с задранными кверху ручками, отчего стал похож на жука-богомола, и медленно покатил с горы в деревню. Он посетил ратушу, купил у бакалейщика кварту бензина, а затем поддался соблазну заглянуть в кафе. Незаметно переступив порог «Двадцатого века», он уселся в уголке на свое место и, осмотревшись, увидел доктора Росаса. Доктор уже успел познакомиться с какой-то супружеской парой — явно иностранцами — и сидел с ними за одним столиком. У женщины были густые бледно-золотистые волосы и тонко очерченное изящное лицо, выражение которого непрестанно менялось. Росас, чрезвычайно ценивший в женщинах сдержанность, восхищенно глядел иностранке в глаза. Чувство досады на доктора после их последней встречи еще не прошло, и дон Федерико поспешно отвернулся, но Росас его уже увидел и, явно желая помириться, быстрым шагом направился к столику Вилановы.

— А вы, как вижу, опять за свое, — ехидно заметил Виланова.

— Она американка и прямо бесподобна, — ответил Росас. — И очень несчастна — только сейчас поняла, что все еще любит своего первого мужа. Постараюсь ей как-нибудь помочь.

— Полагаю, посредством витаминов? — осведомился Виланова.

— Нет, на этот раз прибегну к психотерапии.

Виланова пригубил кофе и недовольно фыркнул. Поставил чашку на стол и с любопытством посмотрел на Росаса.

— Помнится, в тот раз, заинтересовавшись с точки зрения психотерапии чьей-то супругой, вы лишились переднего зуба.

— Нет, я просто выплюнул его в припадке нервического кашля, — ухмыльнулся Росас.

Дон Федерико с неприязнью посмотрел на Росаса — розовые щеки, голубые глазки, хитрая усмешка. «Шкура как у носорога», — подумал Виланова. Доктор положил на стол книгу. Зловещего вида суперобложка сулила убийства и насилия, а перечеркнувшая обложку кричащая красная полоса оповещала, что в одной только Европе уже продано более миллиона экземпляров этой книги.

— Что это вы читаете?

— Недурной образчик итальянской порнографии, о похождениях англосаксов в Неаполе. На эту книгу громадный спрос. Ее не так-то просто раздобыть у книготорговцев. Дать вам почитать?

— Нет уж, благодарствую, — поморщился Виланова. — Я остаюсь при моих запретных классиках. Сейчас опять перечитываю Монтеня.

Росас раскрыл книгу, пробежал глазами какое-то место и, хихикнув, захлопнул роман.

— Удивительные они люди. Я говорю об американцах. Точь-в-точь такие, какими их изображают в кино. Перед самым вашим приходом отсюда ушли две девицы — они предлагали зажигалки нашим парням, любому, кто согласился бы с ними поразвлечься. В поселке таких девиц полным-полно. Подумать только! Вы можете иметь женщину в придачу к зажигалке — и это здесь, у нас, где мужчины по десять лет копят деньги, чтобы соединиться с невестой.

Дон Федерико решил, что появилась возможность оседлать любимого конька.

— Прежде чем мы продолжим нашу беседу, скажите мне, сколько пар в нашей деревне ждут по десять лет и все еще не могут пожениться?

— По-моему, около двадцати…

— И почему же они не могут пожениться?

— Потому что у них нет денег.

— Вернее сказать, потому что все возводимые здесь дома продаются за бешеные деньги городским спекулянтам. Или я не прав?

— Совершенно правы!

— Значит, многие человеческие существа, которые при других обстоятельствах появились бы на свет, не смогли этого сделать?