— Глянь-ка туда, — тихо сказал Хуан.

— Куда?

— Да вон туда.

Селестино повернул голову и увидел вблизи скал лодку Косты. Он перестал грести и пожал плечами.

— Теперь удаче не бывать, — заметил Хуан.

— Будет удача или нет, зависит от тебя, — сказал Селестино, — и давай привыкать к Косте, потому как в следующий раз, когда мы выйдем на баркасе, он, может, тоже пойдет с нами.

— Кто это тебе сказал?

— Франсиско.

— А пошел твой Франсиско к…

— Не выражайся хоть при отце-то…

Внезапно Селестино втянул воздух раздувшимися ноздрями и изменился в лице, словно на мгновение почуял что-то недоступное другим.

— Брось еще приманки, — сказал он.

Хуан отбросил черпак, наклонился и, набрав пригоршню еле шевелившихся пескороек, забросил их как можно дальше от лодки. Потом выхватил более резвую рыбку, зарывшуюся в песок, так что были видны лишь ее глаза да нос, ловко насадил ее на крючок и бросил вслед за приманкой. С минуту оба рыбака следили за леской.

— Сматывай! — приказал Селестино и махнул в сторону берега. — Они свернули туда.

— Еще бы… раз тут этот Коста околачивается.

— В наше время так рассуждали только старухи. Хорошо же вас учат в школе. Недоумками какими-то растете.

— Не нравится мне он, и все тут, — оправдывался Хуан.

— Вычерпывай воду, все время вычерпывай. И не забывай, что Коста — превосходный рыбак. Тебе таким никогда не стать. Он — клад для любой артели.

Селестино продолжал грести, и весла его беззвучно и точно, как ланцет, резали водную гладь.

— Мы опять над ними, — сказал он, — теперь не суетись и не наступай на пескороек.

Хуан бросил за борт еще пригоршню рыбок и следом лесу. Теперь Селестино особенно сильно чувствовал близость косяка. Он поднял весла и внимательно прислушивался к всплескам падавших в воду пескороек и отчетливым, промытым морем звукам, доносившимся с других лодок: поскрипываниям весел в уключинах и плеску вычерпываемой воды. И вот, как раз когда Селестино снова хотел приказать Хуану «сматывай!», с одной из дальних лодок долетел условный крик — Селестино с размаху опустился на колени прямо в песок и воду, схватил вторую леску, наживил крючок и забросил его. И сразу же рыбы клюнули на оба крючка, и в ту же секунду закричали рыбаки во всех лодках. Крепкая нейлоновая леска, намотанная на толстые пробковые катушки, укрепленные на корме, тут же стала разматываться со страшной скоростью — в воду один за другим летели витки по тридцать футов каждый, и в воздухе лишь мелькали пробковые поплавки.

Пока косяк проходил, с каждой лодки удалось взять на крючок одного-двух тунцов, и теперь рыбы тянули лодки в разные стороны. В результате одни лодки, потеряв управление, кружились на месте, другие едва не таранили друг друга — рыбы бешено рвались с крючков, а рыбаки напрягали все силы, чтобы сдержать тунцов, когда те уходили на страшную глубину и на катушках оставалось всего по нескольку футов лесы, или что было мочи сматывали лесу, когда рыба столь же стремительно всплывала; одновременно рыбаки вычерпывали воду, гребли вдогонку за уходившей рыбой и лишь каким-то чудом не сталкивались с другими лодками; распутывая перепугавшиеся лески, рыбаки отчаянно ругались, грозили друг другу, валились на дно лодок, а то и, не удержавшись, падали за борт.

Всматриваясь в воду сквозь свое искаженное отражение, Селестино видел тускло-серебристый силуэт попавшегося на крючок застывшего тунца — голубизна воды скрадывала блеск чешуи рыбы, медленно описывавшей круги вокруг лодки. В глубине все еще шел вытянутый, как хвост кометы, отливающий металлическим блеском косяк, и выхваченная из его стремительного потока, похожая на серебристого воздушного змея рыба рвалась с лески Хуана, норовя уйти в синий мрак.

Описав третий круг, рыба почти достигла поверхности. Селестино перехватил леску левой рукой, правой взял острогу и резким движением подтянул рыбу к лодке. Наступил момент, когда от рыбака требовалось все его искусство, — одним ударом пробив крепкую кожу рыбы над хребтом, он подцепил ее, вытащил рывком на планшир, мгновение подержал и бросил на дно лодки. Пока Селестино обвязывал рыбе хвост крепкой веревкой, прежде чем перебросить ее на крытую настилом корму, темно-красные струйки крови стекали по гладкой чешуе прямо в воду. Вытащенный из моря тунец походил на гигантскую детскую игрушку, тугую и неправдоподобную: голова и челюсти казались оловянными, серебристые бока чуть отливали бронзой, и глубокие порезы, начинавшиеся в углах рта, — следы борьбы за жизнь, когда рыба, стараясь уйти в глубину, ныряла вниз головой, — рассекали щеки и глазницы.

Селестино высвободил крючок, снова наживил его и забросил лесу, и в этот момент за его спиной на дно лодки, подняв фонтан брызг, свалилась рыбина, выловленная Хуаном. Хуан подтащил свою добычу, положил рядом с рыбой Селестино и закрепил вокруг ее хвоста веревку. Затем он снова наживил свой крючок и забросил лесу. Рыбаки были с головы до ног забрызганы кровью тунцов, и даже вода на дне лодки порозовела. Хуан вытащил затычку, и в лодку хлынула вода. Но теперь Хуан ее не вычерпывал — рыбаки считали, что запах крови отпугивает рыбу. Минуты через две гомон на всех лодках стих.

— Можно вытаскивать лески и вычерпывать воду, — сказал Селестино. — Прошел косяк.

Он смочил керосином ладони, на которых вскрылись старые порезы, и взялся за весла.

— Давай покружим немного, может, еще догоним? — предложил Хуан.

— Дойдем до Кабры, а там повернем, — ответил Селестино. — Косяк не пойдет обратно тем же путем.

— На сколько потянет рыба? — спросил он, помолчав.

— Кило на восемьдесят, — отвечал Хуан. — Вместе с двумя первыми получится сто сорок.