Я мертв и костер души догорает,

Старуха сыта – кровь моя – ее пища!

Услышьте меня, о духи Тьмы,

Изгнанники, плутающие в ночи, –

Сыны Локи, стражи Утгарда:

Те, кто замер у Врат Преисподней.

Услышьте шум крыл – то дети Одина,

Лебеди крови – вороны летят на Север,

Заслоняя собою свет, в гости к Хель:

Она зовет их на свой пир.

Конец Времен близится, дети Пророка –

Берите свои мечи и стрелы, идите же,

Ищите – и вы обретете, сражайтесь –

И боги битв возлюбят вас!

Инши, ситур, эйос, унт – гори! Пылай!

Там земли и моря; орлиные утесы –

Гордость пламенной стихии…

О, надменность Ветра! Прими мой ропщущий дух!

Возьми мои страхи и дай взамен сил!

Трубы зовут меня к сраженью – я готов!

Я смеюсь и чист и свободен мой разум,

Волны и морская соль – кровь и вены мои!

Смерть кукловода

Истинный реализм заключается не в том,

чтобы доподлинно нарисовать

действительность, но в том лишь, чтобы

наиболее правдиво ее придумать.

Так говорят на Той Стороне.

Когда кукловод создает куклу, он дает ей все: руки, ноги, голову. И все-таки даже самая

сложная кукла не способна ожить. Она просто-напросто неполноценна. Разум – вот чего

не хватает кукле.

Семен шел на день рождения. В подарок нес трехлитровую банку скверны. Скверна была

хорошая: черная и густая – самой лучшей перегонки.

Черное солнце закатилось за крыши новостроек и там в агонии испускало черный,

смолистый туман. Этот черный туман теперь был единственным напоминанием об

ушедшем черном дне.

А ночь была очень даже светлая. Белый и до тошноты яркий свет слепил: тут не то что

дороги – собственных рук не увидишь. Семен не спешил: звали к половине девятого, стрелки же его часов сейчас только перевалили десять часовых делений.

Вдоль тротуара были разбиты грязные, неухоженные клумбы. Цветы на них росли

безнадежно весенние и соответствующе прекрасные: черные и вонючие, словно фекалии.

Только-только закончился дождь. На асфальте поблескивали лужи блевотины – остатки

обильного зимнего ливня. Хорошо было в этот ранний вечерний час и дышалось вольно, до боли в груди и туберкулезного, истерично-заливистого кашля. Семен и кашлял от

радости и сплевывал плотными сгустками крови вперемешку с мокротой.

Людей попадалось мало, а те, что попадались, большинством своим шли на

четвереньках, лаяли, плевали. Один мужчина помочился на фонарный столб и с гордым

видом побежал через дорогу. Интеллигент, видимо.

Другой подошел к тому же столбу, понюхал и пошел своей дорогой. Этому что-то не

нравилось. Здесь вообще много было таких, кому что-то да не нравилось. Но все были

чрезвычайно счастливы, все исключительно радовались жизни, а если уж смерть заставала

их по дороге ли домой, в общественном ли туалете или же на работе – гордо предавались

ей, как рождению. Такова была сансара нелепости – цепочка превращений, замыкавшая

жизненный цикл.

Мимо проехал троллейбус, с его загнутых назад рогов свисали оборванные провода.

Троллейбус ехал по тротуару. Троллейбус обрызгал Семена.

Семен поежился, улыбнулся и глянул в сумку: цела ли банка со скверной. Банка была

цела. Эх, хорошая скверна, лучшей перегонки, такую даже дарить жалко. Ладно, чтобы не

очень обидно было, Семен аккуратно снял капроновую крышку и плюнул в скверну. Хоть