Юра молча стоял, наклонив голову и уставившись глазами в пол.

— Что-о! Заговор молчания! Да ты понимаешь… Нам известны ваши выходки в трамвае! Повязки «Рабочая гвардия». Значит, это были вы?! Бандитизм! Большевики! — Директор, потрясая в воздухе сжатыми кулаками, двинулся на Юру. — Вон из гимназии, вон!

Матрешка забежал вперед и что-то почтительно сказал по-немецки.

— Да-да. Весьма разумно… Пошел вон из комнаты! Одумайся! — вдруг сказал директор. — Даю тебе срок — два часа.

Юра ушел в репетиционный зал. Все его спрашивали. Он отвечал односложно.

Феодосий Терентьевич подозвал его жестом и тихо сказал:

— Вот вам книга. Почитайте! Успокойтесь. Книгу не давайте никому!

Юра развернул перед собой учебник, выдвинул ящик стола, положил в него книгу, чтобы можно было читать, а когда надо — захлопнуть ящик.

«Овод», — прочитал он заголовок. — Почему я должен читать о мухах?» Но все же раскрыл книгу. А потом так увлекся, что совсем забыл, что через два часа его должен вызвать директор. В этот день его не вызвали. Не вызвали и на другой и на третий. За эти дни он «проглотил» всю книгу и даже не раз перечитал наиболее полюбившиеся места. «Три мушкетера», конечно, очень интересно, но неясно, за что они боролись. А вот Овод! Это другое дело!

Возвращая книгу Феодосию Терентьевичу, он не из вежливости, а по-настоящему благодарил.

Тот взял книгу и сказал:

— Не хочу вас огорчать, но нет ли у вас в городе влиятельного знакомого, с мнением которого директор бы посчитался?

Юра назвал было Бродских, но тут же осекся. Потом вспомнил Дмитро Ивановича, но теперь уже Феодосий Терентьевич возразил:

— Директор — член черносотенного Союза Михаила-архангела. Даже партия кадетов для него слишком революционная. Вряд ли его убедит человек столь левых взглядов, как Дмитро Иванович.

Юра вспомнил о Палее, о дядьке Антоне. Ну, это большевики! Их лучше не поминать. Оставался один только папа.

На следующий день во время второго урока Рыжий вызвал Юру из класса и повел к инспектору.

— Здравствуйте, Сагайдак! Садитесь! — Матрешка улыбался и потирал ручки.

Юра осторожно сел на краешек стула и обрадовался — кажется, пронесло.

— Я всегда рад встретиться с отличным учеником, пятерочником. За ваше поведение вам надобно поставить четыре, а я поставил пять! — Матрешка протянул с улыбкой табель за третью четверть.

Юра ничего не понимал: ведь четверть еще не закончилась и им никогда табели не выдавал инспектор. Расточая похвалы, инспектор объяснил ему, что так как родители Сагайдака просрочили взнос платы за право обучения, то Юрию Сагайдаку придется поехать домой.

— Я напишу!

— Нет! Мы уже приняли решение…

— И можно остаться дома до конца пасхи?

— До осени… Вы не понимаете? Объясню. Вы исключены из гимназии за невзнос платы. Пропущенные дни создадут в ваших знаниях непоправимый пробел. Поэтому поезжайте домой, отдыхайте, веселитесь, а уже осенью, когда ваши родители уплатят соответствующий взнос, вернетесь в гимназию.

— Ведь скоро отпустят на лето. Кроме того, я вернусь с деньгами еще до каникул, — продолжал настаивать Юра.

— Пересматривать решение об исключении мы не будем. Мотив единственный — за неуплату. Вот вам железнодорожный билет. Поезжайте сегодня же. Поезд в четыре часа дня… Надеюсь, вы обойдетесь без трамвайных эксцессов и не будете «грабить буржуев», — уже без всякой «сладости» добавил инспектор.

Когда Юра спустился в раздевалку, там появился Рыжий. Он приблизился к Юре, молча снял с его головы фуражку и, поджав в странной улыбке губы, вырвал «с мясом» гимназический герб с околыша. Так же молча он вновь напялил фуражку по самые уши на Юрину голову. На голубом сукне околыша темнела некрасивая, взлохмаченная дырка.

2

Юра приехал на вокзал за два часа до отхода поезда. Он ходил по перрону, смотрел на проходившие поезда, спешащую толпу и думал.

Директор, инспектор, Гога и его компания, Заворуй… Ну их всех к черту! Но Петя (у которого, к счастью, нашелся влиятельный заступник), Феодосий Терентьевич, дядько Антон, Дмитро Иванович, Семен, Палей. Как же теперь без них? Жалко и грустно.

«Тебя, бандюгу, выперли под благовидным предлогом! — вспомнил Юра сказанные сквозь зубы прощальные слова Гоги. — В трамвае ты неучтиво обошелся с управляющим банком. Он написал о двух гимназистах-бандитах. Гимназическую шинель осквернил красной повязкой. Оружие воруешь? Большевикам служишь, гадина!..»

Юра ничего не ответил, повернулся к нему спиной.

На улице Юра, тащась с неуклюжей корзинкой, видел много калек солдат. Они просили милостыню, а мимо на лихачах катили спекулянты с раскрашенными женщинами. И он подумал: «Вот таких Гога защищает от рабочей гвардии». На тендере дружинники много говорили о спекулянтах и богачах, нажившихся на войне.

Потом Юра ходил по перрону, невесело поглядывая по сторонам. Вдруг он остановился. Навстречу шла девушка под руку с двумя прапорщиками. Их было двое — молоденьких, безусых. Один прижимал к себе левую руку девушки, другой — правую. Прапорщики были явно навеселе. Юра смотрел, не веря глазам. Девушка тоже посмотрела на него. На мгновение она смутилась, инстинктивно кивнула ему.