Для чего следствию и суду понадобилось обвинять меня еще и в таком тягчайшем преступлении, я тогда не мог этого понять. И только теперь, после свидания с женой, мне стало известно, что еще за две недели до моего ареста, в мое отсутствие, органами МГБ, при личном участии министра Абакумова, было незаконно изъято и вывезено абсолютно все имущество нашей семьи и, видимо, тогда же разбазарено. По тем статьям, по которым меня осудило 1-е судебное заседание, конфискации имущества не предусматривалось, а его уже и не существовало, и поэтому следствию нужно было срочно искать выход из создавшегося положения по нарушению советской законности, допущенному МГБ.

И в основу этого обвинения были положены ложные показания также арестованных свидетелей — моего бывшего адъютанта Васюкова, зав. столовой Морозовой, бывшего адъютанта Жукова Семочки-на (если только эти показания не были добыты таким же способом, как и у меня), так как в них были допущены явная клевета, бездоказательные обвинения и не было ни одного факта, где бы указывалось, что я расхищал трофейное имущество, брал что-либо со складов, грабил квартиры и т. д.

Я требовал запросить всех комендантов городов, начальников трофейных складов, представителей министерств, в ведении которых находилось трофейное имущество, допросить солдат, обслуживавших и охранявших меня, — я был уверен в том, что среди них не найдется такого человека, который смог бы показать, что я расхищал социалистическую собственность. Следствие, безусловно, искало 4 года таких людей и, не найдя их, все обвинение обосновало на бездоказательных и лживых показаниях указанных выше свидетелей. Надо сказать, что вообще на все более-менее ценные вещи, купленные в Германии, имелись счета и прочие документы. МГБ забрало их вместе с имуществом, не оставив семье даже элементарно необходимых для существования вещей, прихватив даже старое, никому не нужное тряпье, для раздувания описей, чтобы тем самым ввести в заблуждение ЦК ВКП(б) и получить право держать меня в тюрьме. Все, что было приобретено семьей за 30 лет ее существования, записали как «трофейное, награбленное» в Германии.

Когда мне было предъявлено столь чудовищное обвинение, я потребовал приложить к делу имевшиеся в актах описи 44 счета и квитанции, но следствие отказало и, желая оставить это обвинение во что бы то ни стало в силе, уничтожило их, оставив в деле только акт об уничтожении этих оправдывающих меня документов. Я требовал допроса свидетелей о моей политической принципиальности, партийности в служебной деятельности и личной жизни — следствие мне отказало; требовал вызова свидетелей в суд — суд отказал; просил вызвать жену, которая могла бы дать исчерпывающие справки, свидетелей, адреса и проч., но даже в этом мне было отказано.

Видя, что моя судьба уже заранее решена так, как было угодно МГБ, да еще находясь в это время в общей камере тюрьмы среди 40 военных преступников, я снова начал терять рассудок, забывая, кто я. У меня уже не было никаких сил, и, когда следствие мне диктовало — я все подписывал, соглашался, что я грабил, убивал, мародерствовал — все, что угодно. Мне уже все было безразлично, я видел тот конец, который заранее был мне уготовлен. И вот только на основе сфабрикованных бездоказательных обвинений меня так жестоко осудили к высшей мере наказания.

Вячеслав Михайлович! Уничтоженный морально, искалеченный физически, я кричу об этой исключительной ошибке, несправедливости и беззаконии, допущенных МГБ, судом и прокуратурой. Врагом Партии и Родины я никогда не был и не буду. Всю свою сознательную жизнь я безраздельно отдавал Родине, начав защищать ее с оружием в руках с 18 лет. Я был честен, правдив, беспощаден к врагам Родины и Партии. В Германии я работал один по войскам и Советской администрации (без второго члена Военного совета), я был чрезвычайно перегружен работой, Вы это знаете прекрасно; кроме того, я был тяжело болен повторившимся туберкулезом легких, но несмотря на это, я с честью справлялся с возложенными на меня Партией обязанностями. Я никогда не занимался расхищением социалистической собственности, а, наоборот, вел беспощадную борьбу с этим злом — это, уверен, могут подтвердить все члены военных советов армий, начальники отделов штабов фронта, управление тыла и все честные офицеры и солдаты, близко соприкасавшиеся со мной. В деле нет ни одного допроса этих свидетелей, несмотря на то, что я настойчиво добивался этого.

Сейчас я в тяжелом моральном состоянии. До сих пор я не мог связно написать в ЦК о злоупотреблениях МГБ, об обмане руководством МГБ ЦК Партии, изложить суть своего дела. Следствие стремилось изобразить меня недовольным ЦК КПСС и, видимо, делало в этом направлении немало. Но это ложь. Я никогда не колебался идейно. Я безгранично верю своему ЦК и Великому Вождю И. В. Сталину и с этого пути не сойду до конца жизни. Верю, что до ЦК дойдет правда по моему делу и ЦК исправит эту ужаснейшую несправедливость, допущенную по отношению ко мне и моей семье, и накажет виновных.

Я обращаюсь к Вам, Вячеслав Михайлович, как знавшему меня, с просьбой: поручите кому-нибудь из Ваших доверенных людей внимательно ознакомиться с моим делом, затребовать от людей, работавших со мной, характеристику на меня, отзывы, мнения, и Вы убедитесь, что все это дело шито белыми нитками.

Сейчас я нахожусь в Переборском отделении Волголага МВД СССР. Я отбываю незаслуженное наказание, выполняя тяжелую физическую работу простого чернорабочего, молча перенося страдания от последствий истязаний и долгого пребывания в тюрьме, и терпеливо ожидаю отмены несправедливого решения суда по моему делу.

Если будет невозможно принять решение об отмене приговора без нового судебного разбирательства и следствия, то прошу Вас оставить это письмо без последствий. Вновь возвращаться в тюрьму на следствие не могу — не выдержу, ибо всякое напоминание о пережитом кошмаре выводит меня из нормального состояния.

Простите, Вячеслав Михайлович, за обращение к Вам и за столь длинное письмо — это крик израненной души.

Ноябрь 1952 года.

Переборы».

Пояснение к письму дал сын генерала К. Ф. Телегина — полковник в отставке Константин Константинович Телегин. Он писал: