Срок надзора для Ворошилова кончался 28 июля 1911 года. Жандармов очень беспокоило, что он, «находясь по сему делу под стражей в Архангельской губернской тюрьме, старался восстановить заключенных против администрации, за что и подвергался неоднократным наказаниям».

Действительно, Ворошилов вел себя и в тюрьме независимо, а по временам с точки зрения тюремной администрации и дерзко. 19 мая в знак протеста против нарушения тюремщиками правил содержания заключенных он объявил голодовку и голодал до 24 мая. Одновременно Ворошилов призывал к выражению недовольства и товарищей по камере. «Ввиду такого неодобрительного поведения Ворошилова, — отвечал начальник тюрьмы на запрос губернского жандармского управления, — последнее время он был совершенно изолирован от других арестантов и помещен в отдельную камеру». С февраля по август 1911 года трижды попадал Ворошилов в изолятор и просидел там в общей сложности три недели.

Тем временем следствие продолжалось, и окончание его грозило Ворошилову суровым наказанием: ввиду «крайне вредной деятельности» архангельские жандармы предлагали выслать его еще на три года, но уже гораздо дальше — в Восточную Сибирь. К счастью, все обошлось «хорошо»: 20 июля 1911 года министр внутренних дел решил оставить Ворошилова под надзором в Архангельской губернии еще на год.

Вновь следует он по этапу в хорошо знакомую Мезень. Но теперь и уездный город не для него.

На берегу Мезенского залива, там, где в него впадает река Кулой, расположилось рыбацкое село Долгощелье. Ко многому привык Ворошилов за последние три года, но и его поражала природа своей дикостью. Темно-серые массы гранита, низины болот, серая, даже серовато-белая вода… Тяжело оказаться в таком месте. Мог ли знать Клим Ворошилов, что спустя 30 лет народная сказительница Марфа Семеновна Крюкова напоет об этом времени сказ:

Государевы слуги заслали к Белому морю не одного Ворошилова — тогда в Долгощелье проживало еще шесть «поднадзорных». Тотчас же дом, где поселился вновь прибывший, стал местом сбора ссыльных, они подолгу беседовали, спорили. Питались тоже вместе — = так было все же легче. Стали посещать Ворошилова и местные жители…

Близится зима, а у Ворошилова нет одежды, и он просит вспомоществования от казны. 10 сентября полицейский урядник с понятым обследовали имущественное состояние просителя. Из составленного ими акта мы узнаем, что в это время Ворошилов имел одну летнюю фуражку, один летний пиджак, одно суконное без ваты пальто, одни брюки, три тельные ситцевые рубашки, трое кальсон, одни сапоги и две пары портянок. Все перечисленные вещи, как отмечалось в акте, «ветхи и требуют замены новыми». Однако в помощи ссыльному администрация отказала.

Длительное пребывание в тюрьме отразилось на здоровье Ворошилова, и он ходатайствует о переводе в такое место, где бы он мог лечиться. «Мезенский врач, — пишет он в прошении, — меня освидетельствовал и нашел меня здоровым, хотя все освидетельствование заключалось в том, что меня заставили показать язык».

Неугомонного ссыльного переводят в Мезень, не ослабляя надзора. Ворошилов же и не думает успокаиваться. 22 января у него производят очередной обыск, и в руки полиции попадает опасный документ: черновик корреспонденции о жизни ссыльных в редакцию неизвестной жандармам газеты. Этого мало — в начале 1912 года среди ссыльных Архангельской, Вятской и Пермской губерний подпольно была проведена анкета об условиях жизни в ссылке. В феврале такой опрос состоялся в Мезенском уезде, и, разумеется, одним из главных инициаторов и осуществителей его был Ворошилов. Как только это стало известно губернатору, последовал приказ выслать смутьяна вон из уездного города.

Верстах в ста пятидесяти вверх по реке Мезени — деревушка Юрома. Деревушка-то маленькая, а ссыльных в ней — 70 человек. Они охотно принимают новичка в свой круг, и в этом доме начинаются собрания! То же и в селе Дорогорском, куда, поближе к городу Мезени, 3 июня 1912 года переводит его начальство.

Четвертую весну встречает Ворошилов в ссылке. По ночам долго не гаснет свет в его окошке — он читает, читает, читает, изучает классиков марксизма и французский язык. Днем же нередко с ружьем в лесу. Природа великолепна и здесь. Наслаждаться ее красотами, однако, в полной мере возможно только тогда, когда ты свободен, а человеку, уже почти четыре года подряд пребывающему во власти полиции, неизменно идет на ум — скорее бы кончился срок! Но «власти предержащие» точны: ни днем ранее, ни днем позднее.

Четвертушка бумаги, машинописный текст: «1912 года июля 28 дня. Я, нижеподписавшийся политический ссыльный Климентий Ворошилов, дал настоящую расписку г. Мезенскому Уездному Исправнику в том, что сего числа мне объявлено об освобождении меня от надзора полиции, в чем и подписуюсъ». Столь же точен и Клим Ворошилов — ниже следует рукописный текст: «Даю настоящую подпись в том, что мне объявлено об окончании надзора 28 июля в 4 1/2 час. пополудни. Климент Ворошилов».

Свобода! Можно уезжать. Но куда? Пребывание в обеих столицах, так же как и в большинстве губернских городов, ему запрещено, и путь один — на родину, в Донбасс. Там ждет его Екатерина Давыдовна, срок ссылки у которой окончился в 1910 году. И Ворошилов снова в Алчевске. Но работы по специальности для него нет и не будет — слишком хорошо знает администрация заводов, кто такой Клим Ворошилов. Выручают товарищи: на заводе ДЮМО есть рабочий кооператив, и правление его берет Ворошилова в пекарню. Жить очень трудно, ничего нет у революционера, которому уже за тридцать. Вся мебель в его комнате — стол, кровать да два ящика.