Мужчина прохромал мимо тяжёлых от дождя деревьев и неразличимой во тьме помойки. Голова гудела, в лёгкие словно налили воды. Ноги онемели — такое впечатление, словно под кожаной бронёй набили камней. Не надень Кален тяжёлые ботинки из-за дождя, он был бы готов поклясться, что отморозил пальцы. Руки Дрена были в порядке, но это довольно слабое утешение. Мёртвая плоть тоже в порядке. В животе зажурчало.

— Тьма, где лишь я, — снова произнёс Кален.

Дрен твердил себе эту фразу до тех пор, пока боль не прошла. Не полностью, не до конца — просто померкла. Кален знал, что больше не поправится. Только не после этой ночи.

— Каждый когда-нибудь умрёт, — пробормотал воин. — Если я умру сегодня, то так тому и быть.

Онемевшими, ничего не чувствующими пальцами Кален подцепил крышку люка, скрытого в глубине аллеи. Зловоние Калена не беспокоило — тот едва чувствовал запах. Тайным входом этой ночью пользовались — дверца лаза была не закреплена и ждала обитателей Темн'oт, выбравшихся на ночные улицы Глубоководья. Создания из тени, поднявшиеся снизу. А чем же был он, как не тенью, спустившейся сверху?

Всё тело Дрена сотрясла ужасающая дрожь, и он согнулся в не сравнимом с предыдущими приступе кашля. Кален сорвал шлем и сплюнул кровь с желчью на металлическую дверь. Брызги отскочили на булыжники мостовой, и их смыл дождь.

Когда приступ миновал — Дрен был наполовину уверен, что тот его прямо сейчас и прикончит — Кален заставил себя подняться на ноги и посмотрел на ржавую лестницу, ведущую к теням под городом.

— Око Правосудия, — прошептал Кален молитву. Он не просил и не умолял. — Подожди ещё немного. Я скоро буду.

Кален вытер рот и начал спуск вниз.

Темн'oты казались удивительно пустыми той ночью. Для жителей подземелья приход ночи был подобен празднику, когда они могли плясать или сражаться, любить или убивать по собственной прихоти там, наверху. Те, у кого глаза были чувствительны к свету, могли свободно ходить по улицам, а ливень или туман, пришедший с лежащего на западе моря, скроют их деяния, какими бы те не были.

Но не была столь пустых, обезлюдевших мест той ночью, как площадь вокруг Зловещей Статуи: огромного каменного изваяния мужчины на высоком пьедестале. Головы у него не было, а руки больше походили на каменные обрубки. От всей статуи исходило ощущение опасности, а вместе с ним — и неминуемой гибели. Внимательный и осторожный прохожий даже мог бы заметить крошечные разряды молний, время от время возникавшие возле её рук.

Калену была знакома легенда о том, что когда-то это была отдельная закрытая комната, задуманная как магическая ловушка. Однако из-за разрыва Плетения во время Магической Чумы — как говорят — статуя долгие годы испускала из себя разряды молний. Стены были разрушены под беспрестанным натиском, а сама шестидесятиметровая статуя оказалась в центре грубой площади.

В конечном счёте молнии закончились, когда статуя исчерпала собственный резерв магии. За последние годы разряды вырывались из статуи только иногда. Уцелевшие стены на расстоянии тридцати метров от статуи словно отмечали радиус поражения. Ветхие хибары и лачуги Темн'oт здесь обрывались, да и большая часть их была заброшена. Только дурак или смертник станет жить так близко к непредсказуемой смерти.

Излюбленной игрой храбрецов Темн'oт было подойти к статуе как можно ближе, усевшись за грудой камней и посмотреть, кто первым не выдержит.

Кален стоял на краю площади, высматривая в близлежащих выбоинах и туннелях своего врага. Краем глаза Дрен заметил какое-то движение, но это оказалось лишь двое местных жителей, скрывшихся в одном из проходов.

А затем Кален увидел Раса — тот шагнул на площадь из-за взорванной колонны в двадцати шагах от рыцаря. Руки дварфа были пусты, лицо спокойно и бесстрастно. На правом бедре у него был меч, как Кален и надеялся — правая рука была плотно перебинтована.

— Я думал, что ты не придёшь, — произнёс дварф. — Что её записка ни к чему не приведёт.

— Ты ошибался, — Кален коснулся ладонью рукояти Защитника, но не стал обнажать меч. Проделки Зловещей Статуи ему были знакомы — разряды появлялись спонтанно, но почти всегда та начинала плеваться молниями, если поблизости пускалась в ход магия. Стоит ему обнажить благословлённый самим Хельмом меч…

— Что ж, польщён, — произнёс дварф. Он не сделал и попытки обнажить собственный клинок.

Калену отлично было видно лицо Вира: не столь обезображенное, как в ту ночь на балу, но следы от ожогов остались на правой стороне. Левая не пострадала, но Кален мог сказать по позе Раса, что обожжённую сторону дварф берёг. А ведь ему не всё равно, как он выглядит.Дрен принял это к сведению. Если воин найдёт способ заставить убийцу дать волю эмоциям, Кален сможет использовать это к собственной выгоде.

— Пообещай их опустить, если убьёшь меня, — сказал Кален. — Они для тебя ничего не значат.

Тень сомнений пробежала по изборождённому шрамами лицу Раса. А потом дварф пожал плечами.

— Что значит «если»?

— Пообещай, — повторил Кален.

— Нет, — снова пожал плечами тот. — Я найду применение твоей голубовласой малышке.

Неудивительно, что Калену не понравился ответ. Он поёжился, попытавшись представить, что дварф имел в виду под этой фразой.