К тому моменту мы уже повернули на Фруктовую улицу. Прямо перед нами стоял дом с палисадником, сделанный как будто по линейке. Там, в обрамлении торчащих кое-где худосочных цветочков, стояла высокая тощая женщина. Она ждала нас. Мэри забыла издать вопль. Я забыл о боли в онемевших пальцах. Мы забыли обо всем. Мир рухнул в бездну, и осталась только эта высокая тощая женщина. Бр-р-р, Джойс Стрингер… Наша тетя Джойс.

— Уильям, Мэри, какая радость! — Ее голос вскрывал воздух, как проржавевший нож.

Ну, вот и все. Я сделал глубокий вдох — это был мой последний глоток свободы — и выпихнул вперед Мэри.

— Идемте, дети… Вытирайте ноги, снимайте ботинки, надевайте тапочки и несите свои чемоданы наверх. Как следует помойтесь с дороги. И не нужно вот это оставлять здесь.

Кошка Мог была выужена за шкирку из домика и вышвырнута на задний двор, как ненужный хлам.

— Она поживет тут, — сказала тетя Джойс и добавила: — Когда будете готовы, загляните в столовую и поздоровайтесь с тетей Лили.

Да, кошке повезло больше, чем нам!

— Здравствуй, тетя Лили, — сказал я.

— Здравствуй, тетя Лили, — эхом повторила Мэри.

Мы стояли не шевелясь. Мы вообще мало двигались, когда гостили у Стрингеров. Весь дом был — как бы это лучше сказать?.. — чистым и неприкасаемым. Ощущение было такое, что где бы вы в нем ни находились, что бы ни делали, вы все равно везде пачкали. В борьбе с этой проблемой не помогало даже химическое средство «Тортон и Торнбулс юниверсал спирит», которое, если верить инструкции, «полностью уничтожает любую грязь при разовом нажатии на баллончик». Воняло им по всему дому, а на ум приходили ассоциации с препарированными крысами из школьного кабинета биологии. Тетя Джойс доверяла этому средству безгранично.

Столовая Стрингеров не была исключением. В ней все было идеально вылизано и накрыт стол.

— Билли, как ты думаешь, она не спит? — спросила Мэри. — Скажи ей еще что-нибудь.

— Ничего не могу придумать, — ответил я.

Тетя Лили сидела в дальнем углу комнаты. Наша тетя Лили. Если она вообще приходилась нам родной тетей. Мне всегда казалось, что родители расходились во мнении по этому поводу. Папа считал, что она является кем-то вроде дочери троюродного маминого дяди. Мама не разделяла его мнения. Мне же казалось, что тете Лили (независимо от степени родства) было по меньшей мере лет сто пятьдесят. По моему мнению, мертвые и то выглядели живее, чем она. Ее лицо было испещрено морщинами и неподвижно. Руки же ее, наоборот, все время пребывали в движении, бесконечно подбирали и вертели что-нибудь, словно пытаясь найти что-то потерянное. От нее исходил такой затхлый запах (за что мы ее и прозвали Пахучая лилия), что его не могло перебить даже универсальное средство «Тортон и Торнбулс юниверсал спирит». Она всегда молчала. Просто сидела в углу, куда никогда не светит солнце, вжавшись в свое кресло, похожее на скалу, и смотрела в никуда своими впалыми глазами. При виде ее у нас по спине начинали бегать мурашки.

— У меня все готово! — голос тети Джойс ворвался в комнату сам по себе, пока тело его хозяйки еще только выходило из кухни, согнувшись под тяжестью сковородки с чем-то очень тяжелым. — А теперь мы все попробуем мое фирменное блюдо: соевые бобы. И никаких возражений быть не может!

Ко всему в жизни можно привыкнуть. Даже к тете Лили, если не обращать на нее внимания. Мы спокойно пообедали. Пополдничали. И поужинали. Тетя Джойс даже разрешила нам перед сном полчаса посмотреть телевизор.

Но потом я никак не мог заснуть. Было уже три часа утра. Самое время для сна. Откуда я узнал время? Каждый час, полчаса и четверть часа из часов, висящих в гостиной, выскакивала кукушка и куковала. Ее слабоголосое, невыразительное «ку-ку» поднималось по лестнице, проникало через стены в мою спальню и, словно капля воды, просачивалось и звонко падало мне в ухо. Но самое главное заключалось в том, что из-за старых половиц дом постоянно скрипел. Казалось, кто-то все время крадется по коридору и подслушивает под дверью. Я твердо решил, что на следующий день кукушка умрет мучительной смертью.

Мне было интересно, спит ли Мэри, но я не стал проверять. Это было еще одно «нельзя» — нельзя выходить ночью из комнаты. «Тете Лили это не понравилось бы», — объяснила тетя Джойс. Бред какой-то! Я не представлял, как наша Мэри продержится всю ночь без туалета.

Ку-ку, ку-ку. Четверть четвертого.

Постельное белье было накрахмалено так сильно, что, казалось, спишь на картоне. Кто-то поднял с пола мою одежду и аккуратно повесил ее на вешалки в шкаф.

Я вылез из-под «картонного» одеяла, сел на кровать и распахнул окно. Светила луна. Уж ей-то никто не мог помешать. Ночью Фруктовая улица выглядела совершенно так же, как днем, только грязно-красные кирпичные дома стали грязно-серого цвета. Что же касается фруктов, то там их и в помине не было. Там вообще не было ни единого деревца или кустика! Просто стояли два голых ряда уставившихся друг на друга домов с террасами. Все они были похожи между собой, как две капли воды. Все, кроме одного… который находился прямо напротив. Странный дом. Ночью он выглядел темнее остальных. И единственный стоял за забором, причем таким высоким, что заглянуть в окна было невозможно. Да я и не стремился — в доме много лет никто не жил.

За чаем тетя Джойс рассказала нам о соседях и объяснила, что мы не должны играть рядом с их домами, чтобы не беспокоить их. По нашей стороне стояли дома с четными номерами, по другой — с нечетными. Напротив был дом под номером двадцать семь. Он принадлежал странной женщине по имени Дженни Ганивер. Однажды она просто исчезла. Тетя Джойс высказалась по этому поводу весьма неопределенно. Возможно, та женщина умерла, как это случается с пожилыми людьми, но, как бы то ни было, с тех пор дом пустовал. «Этот заброшенный дом портит вид на всей улице, — возмущалась тетя. — Позорище, убожество, крысоловка с разлагающейся крысой…» Она схватила баллончик с любимым универсальным средством «Тортон и Торнбулс юниверсал спирит» и прикоснулась к нему так, словно в нем был смертоносный отравляющий газ.