— Уж не зависть ли одолевает? — ехидно спросила женщина. Черные ее глаза, еще мгновение назад масленые, вдруг сделались сухими, колючими. — Так хмеля в осинниках хватит не на такой один куль. Захочешь — побыстрей моего наберешь. При таком-то росте любое дерево можно с земли ободрать.

Это была уже явная издевка. Парень побагровел, шагнул к женщине, взялся одной рукой за край мешка.

— Вот что. Если тебе не молчится, так убирайся-ка ты, Арина батьковна, подобру-поздорову! — парень легонько подтолкнул женщину вместе с мешком. Но то ли не рассчитал своей силы, то ли женщина нарочно это разыграла, только получилось так, что она повалилась на крыло кабины, ухватилась за ногу студентки. Та поддержала ее, сказала возмущенно:

— Безобразие! Разве можно так толкать человека? Да еще мужчине женщину!

— О-о, милочка, разве этот хам различает — женщина ты или мужик! — плаксиво запричитала пострадавшая. — Он сызмала привык безвинных забижать. Отца родного из дому выгонял, а тут…

— Полное безобразие! — еще более гневно произнесла девушка, глянув на парня уничтожающе. От недавней робости перед ним не осталось и следа.

А богатырь-студент заметно опешил, виновато потупился. Но не извинился, а, помолчав, сказал женщине упрямо:

— Безобразие это или нет — все равно ты со своим мешком с нами не поедешь!

— Эту калинницу мне тоже неохота везти, — сказал шофер, отводя глаза.

— Калинницу? — не поняла девушка. — Что это значит?

Ответа она не услышала. Женщина с мешком необыкновенно проворно вскочила на ноги, стала осыпать, Тихона с шофером яростной бранью.

— Чистоплюи, балбесы идейные!.. Раззадавались со своей машиной!.. Да пока вы торчите тут, я десять раз пешком дойду!.. А хмель собирать запрета нет. В газетах даже пишут — сдавайте сколько угодно… Это только вы, ироды, со своей председательшей поперек дороги становитесь!.. Но дождетесь — опрокинут кверху тормашками. — И она бросилась со своим мешком обратно в перелесок.

— Странно как все. Почему же вы не хотите ничего объяснить? — уже не без удивления спросила опять девушка.

— Долгая тут история… — начал было шофер.

Тихон хмуро перебил его:

— Раз долгая — незачем наскоро и рассказывать! Дай-ка газку, а мы толкнем. Должны теперь выскочить.

Грузовик действительно выскочил. Догнали девчат, посадили опять в кузов.

О дорожном этом случае все сразу же забыли. Но у меня из головы он никак не уходил. Думалось неотвязно: какой тут кроется конфликт? Почему, в самом деле, столь яростно ругалась женщина, за что обзывала своих сельчан идейными балбесами? Отчего так неприязненно смотрел на нее Тихон и не дал подвезти до деревни? Какая история стоит за всем этим?

И хотя Тихон, шофер, девушка-студентка, молодая женщина с мешком хмеля оказались не самыми главными героями этой истории, я узнал от них и о них немало. На сцену вышли также другие люди, судьба которых заинтересовала меня. Захотелось рассказать о них читателям. И я взялся за перо. Так появился этот роман.

Мальчика назвали Максимом в память о деде — партизане, погибшем в гражданскую войну. Имя нравилось и отцу и матери — в нем слышалось что-то мужественное, сильное. Но вскоре обнаружилось: трудно найти ласкательную форму этого имени. Макс? Не по-русски звучит. Максимушка? Слышится что-то старомодное, а главное — получается очень длинно. И мать стала шутливо звать мальчика, как девочку, — Сима. А потом, едва сыну минул год, началась Отечественная война. Отец ушел на фронт. Месяца через два он пропал без вести, и мать, тоскуя о старшем Орехове, уже не называла сынишку иначе, как Орешек.

До конца войны об отце не было ни слуху ни духу. Все считали его погибшим. Но Орехов не погиб. Он попал в плен, убежал из гитлеровского концлагеря, пробрался во Францию к партизанам и там сражался за свою Родину до самой победы.

Возвратился он домой совсем неожиданно.

Зинаида Гавриловна Орехова задержалась в тот день у больного. Орешек, как обычно, должен был найти приют у соседей. Но в окнах родного дома горел свет.

«Приехала, значит, Галка», — решила Зинаида Гавриловна. Она ждала в гости младшую сестру.

Проворно вбежав на крыльцо, фельдшерица увидела: двери в сени и на кухню, расположенные прямо одна против другой, открыты настежь. «Вот и беззаботность чисто Галкина…» — подумала Зинаида Гавриловна. Но тут же, ошеломленная, замерла на пороге.

У стола сидел седоволосый мужчина в солдатской гимнастерке. А на коленях у него — Орешек. Мальчишка перебирал медали и ордена на груди этого до жути родного и в то же время незнакомого мужчины.

Зинаиде Гавриловне нужна была хотя бы минута, чтобы в сознании уложилась мысль: домой вернулся долгожданный и все-таки внезапно явившийся муж. Тогда, возможно, она сумела бы прийти в себя, унять по дурному заколотившееся сердце.

Но Орешек, увидев мать, стремглав кинулся к ней, крича взахлеб:

— Мама, мама!.. Папа пришел, папа пришел!..

Зинаида Гавриловна не совладала с собой. Ноги у нее обмякли, она беспомощно поймалась за косяк. Орехов вскочил, подхватил жену, не дал упасть.

От большого счастья плачут, как и от горя. Повиснув на руках мужа, Зинаида Гавриловна разрыдалась.

— Да что ты, что ты! — потерянно бормотал Федор Максимович. — Зачем теперь-то плакать?

Зинаиде Гавриловне не верилось в такое неожиданное, почти невероятное счастье. Как она мечтала о возвращении мужа! Рада была бы, если бы ее Федя вернулся раненый, даже покалеченный. А он стоял постаревший, поседевший, но невредимый.