Коко Даромбрадо, оправившись от потрясения, еще в силах отпустить лучшую шутку дня:

— Внимание: это сигнал для расстрела злодеев!

Никто не смеется.

— Чей это портфель? — повторяет Эскотинес.

Никто не отвечает, одни господа спешат к своим столикам, другие просят подать еще кофе. Куснирас открывает портсигар, берет последнюю «English oval», зажигает ее трясущейся рукой и подносит к одеревеневшим губам.

— Надо что-то делать, — говорит Ангела с номером «Всего света» в руках.

Банкаррентос, Эскотинес и Убивон, принесшие ей газету, стоят с панихидным видом около нее в музыкальном салоне.

— Мы затем и пришли, Ангела, — говорит Банкаррентос. — Должен вмешаться Карлос. Он — личный друг Бестиунхитрана.

Ангела встает.

— Пустой номер, — говорит она. — Это Карлос думает, что он личный друг Бестиунхитрана. Сыграл с ним в домино два раза, только и всего.

Идет к телефону в холле и просит соединить ее с леди Фоппс.

— Английское посольство сможет больше сделать, я уверена, — объясняет она друзьям, прежде чем выйти.

Убивон запускает пятерню в густую шевелюру, перхоть сыплется на воротник его костюма в клеточку.

— А я-то сидел в кафе и дурака валял! Да разве мог я подумать, что мой лучший друг Пиетон попал в такое положение.

Он мечется по салону. Банкаррентос наливает себе рюмку коньяку, который достает из шкафчика. Эскотинес устремляет взор в окно и глядит на павлинов в лучах заходящего солнца.

— В общем-то они получили по заслугам, провалили дело. Взорвись бомба — и помолились бы за упокой души Толстяка, за свое здравие.

В холле Ангела вешает телефонную трубку в тот самый момент, когда туда входит Куснирас.

— Пепе, — говорит ему Ангела, — скажи мне правду: это ты сделал?

Куснирас прикидывается дурачком:

— Что я сделал?

— Подложил бомбу во Дворец.

С видом оскорбленной невинности Куснирас отвечает:

— Будь я виновен, я бы отдался в руки властей.

Ангела говорит извиняющимся тоном:

— Да, конечно. Я ни минуты не сомневалась в том, что ты не оставил бы их в беде, если покушение — твоих рук дело.

— И таким образом, — добавляет Куснирас с некоторой иронией, — подвел бы под расстрел не троих, а четверых.

Они входят в салон.

— Лорд Фоппс поехал во Дворец улаживать дело, — возвещает Ангела.

Банкаррентос ковыляет к софе, усаживается и, размышляя вслух и согревая в кулаке рюмку коньяку, выражает свои сомнения:

— Я все-таки не могу их понять: пятнадцать лет говорить о гражданском правопорядке и вдруг сделать такой безрассудный шаг.

— Да еще так неумело! — заключает Эскотинес, поворачиваясь спиной к окну.

Ангела его упрекает:

— Густаво, не говори так! Их жизнь в опасности!

— Что мы можем предпринять? — спрашивает Куснирас.

— Можно создать комиссию, — уныло говорит Банкаррентос, — собрать подписи, просить о помиловании… Но на это нужно время. У нас его нет. Наверняка они предстанут перед военно-полевым судом. Их может спасти только личное вмешательство кого-нибудь, кто имеет влияние на эту скотину.

— А почему не вмешаетесь вы? — спрашивает его Куснирас.

— Я всего-навсего директор Пончиканского банка. И мы с ним все время ссоримся не на жизнь, а на смерть. Почему бы не вмешаться вам? — спрашивает в свою очередь Банкаррентос Куснираса.

— Потому что он не желает меня видеть. Заставил зря проторчать в приемной.

— Карлос — единственное спасение, — говорит Банкаррентос.

— При чем тут Карлос! — говорит Убивон, останавливаясь посреди зала. — Надо швырнуть вторую бомбу!

— С какой целью? — спрашивает Эскотинес.

— Пусть знает, что мы не смирились, — говорит Убивон.

— Кто будет ее бросать? — спрашивает Банкаррентос.

— Я бы ее бросил с величайшей радостью, — говорит Убивон и добавляет: — Если бы не был эмигрантом.

— Минуточку, — говорит Эскотинес. — Тот, у кого хватает мужества подложить бомбу, должен иметь мужество пережить и последствия. Если мы вмешаемся, то лишь из гуманных соображений, а не по необходимости.