— Что там происходит? — спрашивает Убивона дон Густаво Эскотинес, сидящий за соседним столиком.

Убивон обмакивает кусочек сахара в кофе, вынимает из чашки, кладет в рот и (ни дать ни взять придворный) изрекает:

— А что там может происходить? Ласкондо поднял мятеж и рвется к власти! Я давно это знал.

Дон Густаво с выпученными глазами шныряет от столика к столику, сообщая новость:

— Толстяка схватили в собственном логове и скоро погонят в шею!

— Все это подстроило американское посольство, — поясняет Убивон Куснирасу, который в блюдце гасит папиросу, надавливая на нее медленно и осторожно.

Индюшан, репортер газеты «Весь свет», покидает кафе со своими добрыми друзьями и направляется во Дворец с дрожью в коленях и с блокнотом в руках.

Стоя на самом верху венецианской лестницы в окружении испуганных и услужливых холуев, Бестиунхитран твердым голосом отдает последние приказы:

— Все ворота на засовы. Все двери — на замок. Ключи будут у меня и у вас, — говорит он коменданту, который низко кланяется и скорбно покачивает головой. Бестиунхитран оборачивается к полковнику Ласкондо, начальнику президентской гвардии: — Отныне и впредь каждого, кто входит во Дворец, отправлять в караульное помещение и обыскивать с головы до пят.

— Так точно, сеньор президент, — отвечает Ласкондо как положено, и при этом щелкает каблуками с неподражаемой воинственностью.

В этот момент вверх по лестнице идут умеренные, мертвенно-бледные, растрепанные, оборванные после бесцеремонного обыска и изъятия ценностей. Их сопровождает усиленный конвой.

— Виновные доставлены, сеньор, — докладывает офицер.

С прежней твердостью и всегдашней краткостью Бестиунхитран приказывает:

— На допрос к Гальванасо, выявить сообщников — и к стенке.

— Батальон, напра-во… Кру-гом! — кричит лейтенант.

Из массы потных солдатских загривков (конвой ползет вниз по лестнице, как огромный зеленый червь) высовывается искаженное лицо Благодильи, который говорит:

— Смилуйтесь! Мы невиновны!

В кафе «Под парами» вокруг столика Убивона и Куснираса теснится кружок любопытствующих.

— Артиллерия тоже, конечно, участвует в заговоре, — Убивон с апломбом развивает свою гипотезу, — ибо сегодня утром я сам видел, как солдаты из первой роты ставили пушку напротив казармы саперов.

— Введут военное положение, и прощай наша веселая жизнь, — говорит только что вошедший Коко Даромбрадо.

Безработные толстосумы из кафе «Под парами» — костюмы белые, рубашки в полоску, воротнички жесткие, галстуки английские, шляпы импортные, дорогие запонки на манжетах и золотые цепочки на животе — смеются во весь рот над забавной шуткой Коко Даромбрадо, посасывают сигары и думают каждый про себя о тех выгодах, какие их ждут, если Толстяка действительно схватили в его логове и выгонят взашей.

В эту минуту полицейский фургон для покойников останавливается у дворцового подъезда. В толпе нищих и продавцов фританги, в плотном кольце солдат трое умеренных, награждаемые тычками в спину, влезают в фургон.

Достопочтенные сеньоры сами не решаются выйти на площадь и посылают официанта узнать, в чем дело.

Индюшан возвращается в кафе с кучей новостей:

— Кто-то подложил во Дворец бомбу. Ничего не случилось. Толстяк мечется и вопит. Схватили виновных и везут в полицейское управление на пытки.

Сказав это, он бегом отправляется в редакцию «Всего света» доставить сообщение для специального выпуска.

— Сволочи, не могли лучше обстряпать дело, — со злостью говорит Эскотинес.

— Как тебе, Пепе, нравится твоя родная земля? — спрашивает Коко Даромбрадо Куснираса. — Жизнь бурлит, не правда ли?

Куснирас открывает рот, чтобы ответить, да так и остолбеневает. Часы на соборе бьют два, и, как только замирает звон последнего удара, словно эхо, отзывается будильник в портфеле, что стоит на стуле рядом с Куснирасом, и трезвонит, яростно и глухо.

Все замирают в смятении и страхе, волосы встают дыбом под шляпами. Рука Куснираса невольно тянется к портфелю, останавливается на полдороге, благоразумно ползет назад и укрывается в кармане брюк своего хозяина.

Дон Густаво Эскотинес берет портфель, открывает. Убивон, не желающий ни от кого отставать или кому-нибудь в чем-либо уступать, сует внутрь руку и вытаскивает часы. Оборачивается к публике и (ни дать ни взять мудрец) изрекает:

— Будильник!

— Чей портфель? — спрашивает Эскотинес.