Дон Карлосик не может сдержаться и восклицает:

— Пепе, я говорил, что тебе следует вернуться на родину!

Бестиунхитран встает, кладет руки за спину, проходится по кабинету, останавливается, оборачивается к Куснирасу и спрашивает:

— Как вам это нравится?

Куснирас не скрывает удивления:

— А для чего это нужно?

— Создавать Аэропланские силы? — Бестиунхитран меняет позу, скрещивает руки на груди и преисполняется намерения объяснить то, что яснее ясного: — Инженер, ваш полет показывает, что на аэроплане можно не только долететь до Пончики, но и из Пончики долететь до многих мест. Достаточно одной эскадрильи, чтобы мы смогли вернуть свои исконные территории.

— Вы имеете в виду остров Уанабану? — спрашивает Куснирас.

— И Коврингу, — отвечает Бестиунхитран.

— И Ласточкины острова, — добавляет дон Карлосик, — которые в эпоху владычества испанцев подлежали юрисдикции правителя в Санта-Крус-де-Пончика.

Куснирас молчит, выжидая, когда абсурдность аргументации станет совершенно очевидной.

— Но Аэропланские силы, — говорит он наконец, — требуют больших затрат. Не приведет ли это страну к финансовому краху?

— Все рассчитано, — говорит Бестиунхитран. — Создать Аэропланские силы дешевле, чем купить крейсер, и производит большее впечатление. С другой стороны, это вопрос престижа, что рано или поздно сыграет нам на руку.

Куснирас въезжает задом в глубь диванчика из марокканской кожи и задумывается. Бестиунхитран раскуривает сигару, дон Карлосик не может прийти в себя от радости.

— Какая великолепная идея! — говорит он.

Бестиунхитран продолжает:

— Во время поездки в Европу вы, инженер, сами законтрактуете шестерых пилотов.

— Может хватить и двух, — замечает Куснирас. — Они помогли бы мне подготовить пончиканских пилотов.

Бестиунхитран, направившийся было к туалету, останавливается как вкопанный.

— Ни в коем случае. — Он открывает дверь в туалет, сунув сигару в рот и расстегивая штаны, говорит сквозь зубы: — Я не хочу, чтобы в случае революции шесть олухов бомбили мой дом.

Вместе с последним словом дверь за ним закрывается. Дон Карлосик и Куснирас остаются одни.

— Тебе, мальчик, счастье само в руки дается! — говорит дон Карлосик. — Смотри не упусти!

— Но я же не для того сюда приехал! Я приехал для участия в президентских выборах!

— В каких там еще выборах, не пори глупости, не задирай нос! Подумай только: главнокомандующий! Воздушный вице-адмирал! Ты будешь самой важной персоной в Пончике!

Шум воды в уборной умеряет его пыл и красноречие и дает другой ход мыслям. Дверь открывается. Входит Бестиунхитран, оправляя штаны, и спрашивает:

— Ну, что скажете? Согласны?

Куснирас, курящий папиросу «English oval», вместо ответа делает глубокую затяжку. Дон Карлосик, не владея собой, отвечает за него:

— Конечно, согласен!

Куснирас медленно выпускает изо рта дым:

— Мне надо подумать.

— Сколько минут? Двадцать? Тридцать? — напирает Бестиунхитран, не терпящий проволочек.

— Два дня, — говорит Куснирас.

Бестиунхитран досадливо хмурится, но уступает:

— Ладно, не возражаю. Приходите ко мне сюда послезавтра в этот же час.

Куснирас и дон Карлосик спускаются по безлюдной лестнице. Встревоженный дон Карлосик пристает к Куснирасу:

— Соглашайся, Пепе. Согласись, что надо согласиться.

Куснирас вдруг останавливается на лестнице, добродушно смотрит в умоляющие глаза собеседника, меланхолично улыбается и говорит:

— Я согласен ему ответить вот так…

И его красивое тонкое лицо на мгновение преображается: щеки раздуваются, губы плотно сжимаются и издают громкий, малоприличный звук; одновременно он с неописуемой быстротой наклоняется, растопырив руки и ноги. Дон Карлосик сначала искренне возмущается и тут же впадает в безысходное отчаяние. Грудь у него вваливается, плечи обвисают, взор мутится, брови лезут на лоб, рот открывается. Куснирас снова становится самим собой и спокойно идет вниз по лестнице.

— Зайдем в казино, — говорит он.

Сраженный горем старикан тащится за ним. Он был бы убит наповал, если бы мог знать, что сверху, стоя в тени среди херувимов, Бестиунхитран, который все видел, смотрит им вслед, сжав челюсти и нахмурив брови. Как только они исчезают из виду, он поворачивается и шагает по темному коридору, погрузившись в раздумье и скрестив на груди руки. Но неторопливый шаг обращается в яростный бег, едва он осознает, как тяжко его оскорбили.

Он мчится мимо Салона воспоминаний, мимо Китайского салона, своего кабинета и Зеленого салона, останавливается перед последней дверью и распахивает ее ударом ноги.