Из тьмы вынырнул отрок с заводным конем, которого быстро подвели к Орше.

– На конь, други мои, – вдруг неожиданно тихим, совершенно будничным и усталым голосом скомандовал князь. – Поспевать надо.

Воины мигом взлетели в седла, и через мгновение на этом месте только оседала пыль из-под копыт, а вдаль уносилась вереница огней от горящих в руках воинов факелов.

Еще издалека Верен увидел, что Губастый встал из круга пирующих и шагнул к огненной дороге. И по тому, как десятник стоит, широко расставив ноги и едва заметно пошатываясь, в десяти шагах от линии горящих факелов, старшой почувствовал, что сейчас что-то случится. Он пришпорил своего серого жеребца и помчался во весь опор.

Из темноты в конце огненной дороги вынырнул печенег и метнул перед собой сгусток голубоватого пламени. Глаза всех неотрывно следили за летящим огнем, лишь изредка перескакивая на неподвижный силуэт Губастого, и потому только немногие смогли заметить, как вдруг внезапно дернулась его рука вбок и вверх и тут же застыла вытянутая указательным жестом к огненной дороге. Почти в тот же миг раздался звук удара, и летящее пламя метнулось в сторону. Пролетев мимо огненного креста, оно устало ткнулось в землю.

Сидящие вокруг печенеги завыли волчьим, протяжным воем, а Губастый торжествующе оглянулся на Куелю.

– Я пересилил вашего бога! – нагло рассмеялся десятник. – Я забрал себе его силу!

Князь мрачный, как туча, махнул рукой, и один из печенежских воинов быстро принес ему круту с еще горящей на конце тряпкой и, встав на одно колено, с поклоном передал ее в руки своего вождя. В середине древка круты торчала сулица Губастого. Как такое могло случиться, в голове Куели просто не укладывалось. Попасть копьем в другое летящее копье да еще в темноте было совершенно невозможно. Это было выше человеческих сил, и он это хорошо знал, с ужасом поглядывая сквозь узкие прищуры глаз на вызывающую улыбку Губастого. Теперь-то Куеля начинал понимать, почему десятник ведет себя так нагло, почему он спокойно взял жрицу за руку, не побоявшись встать на путь несчастий. Вдруг князя, как гром, поразила странная мысль: «А что, если этот десятник – посланец бога или сам бог? Ведь древние легенды повествуют о том, как боги иногда принимали человеческий облик». Вождь печенегов в оцепенении смотрел на круту и на торчащую из ее древка сулицу, не зная, что делать, а со всех сторон к нему подходили печенежские воины, чтобы застыть в такой же позе недоумевающего восхищения.

Именно в это время и появился Верен. Его серый жеребец уже доскакал до ковров, расстеленных на лугу для пирующих, и он, быстро спрыгнув с коня, шепнул ближайшему отроку пару слов. Тот передал это своему товарищу, а сам встал и потихоньку направился к стоящим в сторонке коням. Вскоре слова Верена дошли до Русаны и Нежки, но девушки, встав со своего места, продолжали стоять и смотреть на Губастого.

– Проклятье! – выругался Верен. – Вечно эта вздорная боярышня все делает не так!

Сердито фыркнув, он с тяжелым сердцем вступил в круг печенежских воинов, чтобы насильно вывести оттуда Русану. В этот момент в мозгу Куели что-то повернулось, и взгляд князя принял осмысленное выражение. Он вырвал сулицу из древка круты и, подержав ее в руке несколько мгновений, вдруг стремительно метнул прямо в Губастого. Десятник как будто ждал этого, потому что не отскочил в сторону, а только поднял руку, и в тот же миг сулица оказалась зажатой в его кулаке, словно она и не стремилась пронзить его грудь, а ее всего лишь просто передали ему в руку. Печенеги с суеверным ужасом уставились на русича, и вздох восхищения прошелестел по толпе.

Не восхищался только Куеля. Хмель из его головы почти выветрился, и он теперь со всей ясностью осознавал, как он во всем запутался. Зачем он позволил этому русскому проявить свою силу и унизить их бога? Как теперь его воины пойдут в бой, и где они будут черпать силы, глядя смерти в лицо? Он этого не знал, не знал и что делать с Русаной, потому что, чем дольше он говорил с ней, тем меньше ему хотелось отдавать столь прекрасную девушку послу и выполнять свои обязательства перед хитрым хазарином, который, по мнению князя, просто был не достоин такой добычи. Куеля сам должен был взять этот удивительный цветок в свой гарем. Чем дольше он думал об этом, тем справедливей ему казалась эта мысль. Но без хазарина он не мог напасть на русских, не нарушая древний обычай, который князь должен был чтить, чтоб не потерять уважение всех печенегов. Без этого уважения он не мог рассчитывать стать великим князем всех кангар. Люди посла должны были украсть священный кинжал, чтобы обвинить русских в корысти и святотатстве, за что полагалась кара и месть, и что избавляло от соблюдения обычая гостеприимства. Но теперь, даже если он получит эту возможность начать войну, он совершенно не был уверен в своих воинах, глядя, как они восхищены русским десятником, с каким почтением смотрят на него и как преклоняются перед его необыкновенным воинским искусством.

Куеля хорошо помнил, как двадцать лет назад печенеги позорно проиграли битву русским только потому, что небольшого роста русич удавил в поединке огромного печенежского богатыря. Все печенежское войско тогда бросилось в ужасе бежать, даже не вступив в бой. А что, если сейчас его воины так же дрогнут и побегут перед силой этого десятника?

Что делать, как быть? Может, богам не угодно, чтобы он начал войну с русскими? Как понять их волю, не ошибиться в выборе пути и узнать свою судьбу? Затуманенный раздумьями взгляд Куели скользнул безразлично по лицам воинов, юных дев, по всему тому, что когда-то его радовало. Теперь он не чувствовал вкуса этих вещей, и, лишь когда его взгляд упал на Русану, сердце его екнуло и забилось быстро и весело. Князь, искушенный в любовных утехах, усмехнулся в душе над самим собой. Нет, он никогда не думал о женщине отдельно, не стремился ее завоевать, потому что они, женщины, всегда были как приложение к успеху воина, как его законная добыча. Так всегда было, и так должно быть и теперь.

Нужна была только победа, чтобы получить все: и серебро из каравана, которое поможет нанять новых воинов и умножить его силу, и прекрасную деву, которая скрасит его жизнь и покажет остальным печенегам, как он храбр и силен. Но для этого ему нужна удача, как милость богов, удача, без которой не может жить ни один воин, ни один человек, когда-либо смотревший смерти в лицо. Сейчас все идет не так, именно потому, что просто нет удачи. Где он потерял ее? Когда оступился? Может, в разговорах с коварным хазарином? Да, конечно, вот она причина его неудач – он пошел на договор с теми, кто когда-то убивал его родичей, и боги мстят ему за это предательство, лишая его своего покровительства.